– Хаву, миссис Фири? – спрашивает НаЛюбовь.
– А что, НаЛюбовь? Это правда! Не хочу тебя обижать, сестра Номзамо, но к дочери твоей тети у меня ноль уважения, ноль. Сколько она всего натворила – и что, нам теперь все забыть? Твоя Чудо вела себя откровенно безобразно, и ей ничего не свалить на Отца Народа или Центр Власти, хоть мы и знаем, что они черные дьяволы: она могла бы не объединяться со злом, тем более что под дулом пистолета ее никто не заставлял. Мы не забыли и не забудем никогда. И сегодня ей не быть жертвой только потому, что ее грязный пруд пересох, – поделом ей, если меня спросишь! – кипит миссис Фири.
– Дадвету кабаба! Но что такого сделала Чудо кале-кале[68], миссис Фири, что ты и вся страна приняла ее в штыки? Знаю, она дурочка, но разве она заседала в правительстве? И разве эту страну не смыли в унитаз еще раньше, чем она вышла за Отца Народа? И ты правда думаешь, что переворота бы не случилось, будь она мать Тереза? – спрашивает Герцогиня.
– Как я все время твержу, Герцогиня, проще обвинить непопулярную самку, чем безобразных самцов. Лучше так, чем копаться в истинной правде, как мы до такого скатились, и чесать в затылке, как выбираться. Но уже скоро эта Джидада поймет, что Чудо – последняя из наших забот, вот только, боюсь, мы уже окажемся в пасти крокодила – хоть мы уже в ней, это только вопрос…
– Ладно-ладно-ладно. Шами, нет, только не заводи очередную речь, нам еще на собрание успевать. Всем счастливо! – говорит сестра Номзамо, буквально уволакивая Шами; наконец-то Сестры Исчезнувших уходят – намного позже первого прощания.
– Пойду, что ли, и я. Но мне хотя бы не придется сегодня вечером ничего готовить – объелась, как родственница жены! – говорит НаДуми.
– Но сперва сделаем селфи для «Фейсбука» Лозикейи, девочки, – предлагает НаЛюбовь.
– Но мы ведь даже не нарядились, – говорит Матерь Божья. Смешное возражение, ведь элегантная овечка выглядит так, будто готова фотографироваться всегда, даже во сне.
И не успевает Судьба – которой нет в соцсетях и которой не хочется выкладывать свою фотографию на страницу Лозикейи всем на обозрение – возразить, как ее уже окружают кумушки. Эта сцена не вяжется у нее с Лозикейи времен отъезда, до того, как технологии и соцсети захватили тауншип.
– Ну вот и готово. Надо сказать, на «Самсунге» получаются замечательные фотки. Энде[69], помните, сколько приходилось возиться ради фотографий, когда мы еще не были даже возраста Судьбы? – спрашивает НаЛюбовь.
– Йей! Планировали заранее за несколько дней. Костюмы готовили. Собирали вскладчину деньги на поездку в город. И обратно. И конечно, на плату фотографу. Придумывали, что надеть. Проверяли, что одежда чистая. Подшивали, что надо подшить. Брали взаймы сережки. Туфли. Чулки. Помаду. Косметику. Перебирали старые фотоальбомы, чтобы никто не повторил позу. Выбирали новую и репетировали. А потом еще надо набраться смелости, чтобы изобразить ее перед незнакомцем. Набраться смелости для поездки в город, выжить там, когда тебе говорят, что тротуары – для белых, набраться смелости на случай обвинений из-за макияжа, из-за того, что ты, мол, зудохвостка на панели!
И, заговорив о давно ушедших днях юности, кумушки садятся и принимаются вспоминать прошлое. Толукути прошлое. И вдруг гостиная Герцогини вернулась на сорок, пятьдесят лет назад. Они уходят назад, сколько позволяет память, а когда упираются в тупик, пересказывают воспоминания матерей, да, толукути воспоминания матерей матерей и матерей матерей тех матерей. И разумом, и ртами отправляют себя и друг друга в прошлое – еще до того, как Джидада стала Джидадой, а потом в прошлое того прошлого, во многие прошлые матерей и их матерей, а потом в прошлое того прошлого, в прошлое-прошлое-прошлое; да, толукути когда камни были мягкими, ущипнешь – кровь пойдет, когда горы еще только росли, когда боги ходили по земле; да, толукути в то прошлое давным-давно-предавно – до того, как пришли колонисты с оружием, поделили землю так, словно на ней никто не живет, подняли странные тряпки под названием флаги и заявили: «Да будут страны странами».