– А та коза, которая разгружает одеяла из красной «мазды», на самом деле дипломированный историк. А кошка рядом, торгующая зарядками для мобильников, – инженер. Вообще-то здесь многие – выпускники: ученый джидадец – это ученый торговец. – Гусь закинул голову назад и раскрякался – толукути в этом смехе было много боли, гнева и надлома.
– Ну, я всегда говорил, что знание – сила. Но почему вы все торгуете на улицах? – спросил Отец Народа.
– Я – торговец? Да ни за что! Я меняю валюту, – сказал гусь, с заметной гордостью распушив хвост.
– Это еще что значит?
– Я покупаю и продаю валюту, которую ищу на улицах с утра до ночи. И по вашему красивому платью знаю, что у вас, тетушка, для меня найдутся доллары, евро или фунты, – сказал гусь, жадно подмигнув.
– Но для чего ты покупаешь и продаешь валюту? – спросил озадаченный Отец Народа.
Подошел баран и проблеял то, что уже начинало казаться гимном улиц:
– Что вы сегодня принесли, тетушка?
– Еще один? Да сколько вас? Кто вас послал?
Гусь раскрякался болезненным смехом, и баран, словно услышав знакомую любимую мелодию, усмехнулся и убрел.
– Ну, нас хватает – а куда еще пойти животному, когда девяносто процентов населения сидят без работы? – спросил гусь с лукавой ухмылкой.
– Но когда до этого дошло? – спросил Отец Народа.
– До чего? – огляделся гусь.
– До этого – весь народ торгует, весь народ говорит: «Что вы нам принесли, что вы нам принесли?» Что это за жизнь? – спросил Отец Народа, взмахнув копытом вокруг.
– Так уже столько лет, сколько правит чертова Партия Власти.
– Но я не понимаю! – воскликнул Отец Народа, обращаясь то ли к себе, то ли к товарищам, то ли к бабочкам.
– Ты откуда такая приехала, тетушка? – спросил гусь, с любопытством оглядывая Отца Народа в поисках признаков, из какой части света заявилась старая лошадь, когда даже опавшим листьям Джидады не придут в голову такие наивные вопросы.
– Я? Я ниоткуда не приехала и никуда не уеду. Мы сражались за эту страну, чтобы жить и умереть в ней, а не в чужих диких странах, как забытые Богом изгнанники. Хоть их спроси, они тоже это знают, – ответил Отец Народа, показав на товарищей за спиной.
– Кого спросить, тетушка? – забеспокоился гусь.
– Как же, моих товарищей, настоящих Освободителей. Товарищи, объясните этому юнцу, чего он не знает. – Отец Народа махнул на свою свиту.
Гусь оглядел хлопотавших так рано поутру джидадцев, да, оглядел толукути бодрых и внимательных, ведь даже палки и камни знали: дни, времена нынче такие, что тротуары, улицы, город не место для нерасторопных, – кто рано встает, тот американский доллар найдет. Раскрыл было клюв, потом передумал, махнул на прощание старой и, очевидно, ненормальной лошади крылом да поторопился прочь – наверное, в свой офис, которым был весь город.
Процессия бы не заметила школу, если бы не выцветший щит с надписью: «Джидадская старшая школа. Знание – сила» и со стрелкой. Находилось учебное заведение на окраине убогого тауншипа. Отец Народа со свитой шел мимо торговцев, продававших снеки, вдоль ржавого забора с яркими плакатами с изображением узурпатора, через ворота школы, мимо гравийной площадки с флагштоком, где на слабом ветерке развевались поблекшие лохмотья джидадского флага, мимо обветшавших корпусов с классами, мимо пустой библиотеки с выбитыми окнами и кособокими полками, мимо большого высохшего сада, где на солнце вяли на клумбах цветы.
Перед, по всей видимости, учительской Отец Народа постоял, глядя на стайку из десятка игравших девочек, – толукути формы задраны, обнажая бедра, которые, очевидно, должен был заметить даже слепой. Молодые самочки – видимо, заметив зрителя, – устроили целое представление. Выпрямились на задних ногах, выпятили груди, насколько могли, не переломив спины, задрали юбки еще выше, извивались и гарцевали. Когда они смеялись – толукути губами всех цветов радуги, – звук заставал врасплох, удивлял мягкостью словно птичьих перышек.
И толукути эти мягкие перышки унесли Отца Народа обратно в молодость, да, толукути в давно умершие дни славы, когда все самки знали его, когда все самки стремились к нему, когда все самки дрались за него, когда все самки любили его, а кто не любил – влюблялись; когда все самки, и их матери, и бабушки, и даже привидения прабабушек хотели его, да, толукути когда он был молод и хорош собой, когда не знал покоя, потому что буквально каждую секунду жизни переполняла чехарда визжащих самочек, слетавшихся к нему, чтобы хотя бы прикоснуться, толукути умереть за него любой смертью.
Он нежился в воспоминаниях, как тут увидел, что девочки уходят, толукути вышагивают, как, должно быть, Иисус прошел по Галилейскому морю, зная, что вода подвластна его отцу. Он последовал за ними к большой табличке объявлений, целиком завешанной плакатами его противника и узурпатора. Он смотрел, как девочки по очереди позируют перед табличкой и снимаются на телефоны. По воздуху разносились подшучивания, смех и радостные вопли, их голоса сливались в ярком нестройном попурри.