С того времени, как великим немецким математиком и астрономом Кеплером впервые было предсказано это явление для 1631 года, многие астрономы заинтересовались им. Английский астроном Галлей предложил остроумный способ по прохождению Венеры определить расстояние до Солнца. Предстоящие наблюдения дадут возможность впервые воспользоваться им.
С волнением и тревогой ожидал Ломоносов этого утра.
Впрочем, волнения начались более года назад, с того самого дня, когда в Петербурге был получен том «Записок» Французской королевской Академии наук с сообщением, что французский астроном господин Жантиль отправился для наблюдений в Индию, а другой астроном — аббат Шапп д'Отерош — собирается ехать в Россию.
— Не к чести нам это предприятие французов, — доказывал тогда Ломоносов президенту академии графу Разумовскому. — Честь и слава Санкт–Петербургской академии требует того, чтобы нам самим произвести наблюдения.
Стараниями Ломоносова две экспедиции русских ученых были направлены в Сибирь, а в академической обсерватории готовились к наблюдению прохождения Венеры русские астрономы Красильников и Курганов.
Профессор физики Франц Ульрих Теодор Эпинус, которому поручена была академическая обсерватория, возмущался и жаловался в канцелярию, что не сможет вести наблюдения в одном помещении с Красильниковым и Кургановым, потому что ему будет мешать производимый ими шум.
Но Ломоносов–то понимал, что не в шуме дело: просто боялся академик, что русские ученые — не профессора, не академики, а всего лишь адъюнкт и наук подмастерье в ничтожном чине поручика — станут свидетелями его тщательно и успешно скрываемого незнания астрономических инструментов и неумения обращаться с ними.
С тех пор как Эпинус получил ключ от обсерватории, дверь ее отпиралась крайне редко.
Не раз в ясные ночи, когда представлялась возможность для наблюдения небесных явлений, Михайло Васильевич посылал в обсерваторию узнать, как идут наблюдения, и посланный возвращался с одним и тем же ответом:
— Обсерватория заперта.
Узнав об этих посылках, Эпинус возненавидел Ломоносова и стал строить ему всякие мелкие пакости: распространял сплетни, прятал нужные Михайлу Васильевичу для работы приборы.
Ломоносову пришлось обратиться в Сенат, чтобы специальным сенатским указом заставить Эпинуса допустить для наблюдений в обсерваторию Красильникова и Курганова. Шумахер, передавая ключи от обсерватории Ломоносову, сказал с укоризненным вздохом:
— Радуйтесь, Михайло Васильевич, ваши домогательства Сенат уважил. Но этим вы нанесли урон науке. Господин академик Эпинус вынужден был вообще отказаться от наблюдений важного астрономического явления.
— Ничего, уж как–нибудь мы сами постараемся, чтобы наука не пострадала, — ответил Ломоносов.
Предоставив Красильникову и Курганову вести наблюдения в обсерватории, сам Ломоносов решил дома наблюдать прохождение Венеры. За собственный счет он поручил слесарю академической мастерской Игнату Петрову переоборудовать четырех с половиной дюймовую грегорианскую трубу [4] и установить ее в саду в беседке.
За месяц Игнат переменил штатив, выточил новые оправки к оглазу, выверил поворотные колеса и дуги. Он работал не за страх, а за совесть и, когда рядом оказывался Ломоносов, засыпал его вопросами, выпытывая о том о сем.
— Михайло Васильич, а Михайло Васильич, — спросил раз Игнат, — а правду ли говорят: Коперник — богу соперник?
Сначала Игнат с недоверием слушал объяснения Ломоносова о шарообразности Земли, о вращении ее вокруг Солнца, отчего бывает смена дня и ночи.
— Батюшка–то иное толкует…
— Таким, как твой батюшка, легко быть мудрецами — усмехнулся Ломоносов. — Затвердил наизусть три слова — «Бог так сотворил» — и вот готов на все ответ.
А три дня назад Ломоносов сам слышал, как Игнат рассказывал на кухне про Коперника.
Вспомнился Ломоносову другой разговор в гостиной у Ивана Ивановича Шувалова, разговор с многоученым богословом, царским проповедником монахом Гедеоном Криновским.
Заговорили о геологии. Ломоносов стал излагать теорию образования гор и причины движения материков.
Монах слушал, поглаживая свою завитую, припудренную бороду, смахивая белую пыль с темно–лиловой шелковой рясы, и, выбрав момент, перебил Ломоносова.
— Сие слишком глубокомысленно и для постижения своего требует великого труда умственного, — важно произнес он. — Бесполезное мудрствование. Впусте твои труды, Михайло Васильевич, и потому вредны.
Ломоносов пожал плечами и, глядя прямо в ясные незамутненные следами умственного труда глаза лилового проповедника, сказал:
— Кто не хочет углубляться в размышления, пусть довольствуется чтением книг священного писания, исправляет свое житие по их учению и, глядишь, получит за то от бога благословение. Но пусть оставит в покое того, кто задает себе труд подумать.
Самого же Ломоносова в покое не оставляли.
Он постоянно чувствовал на себе недремлющий, неослабный надзор.
