Радищев часто перечитывал «Наказ».
Государыня писала о бесполезности сурового наказания. Где ж это место? А, вот оно.
«Испытайте со вниманием вину всех послаблений, увидите, что она происходит от ненаказания преступлений, а не от умеренности наказаний. Последуем природе, давшей человеку стыд вместо, бича…»
И в другом месте — о казни:
«Опыты свидетельствуют, что частое употребление казней никогда людей не сделало лучшими…»
Радищев взглянул на часы и подумал:
«Сегодняшняя экзекуция уже кончилась, наказанные, наверное, в лазарете… Может быть, кто–то уже отдал богу душу…»
Потом следующая мысль, как тупая, непроходящая и без надежды на то, что пройдет, головная боль:
«И завтра — то же… Те же сентенции, та же неизбежная участь подтверждать их законность…»
Он упал головою на руки, на раскрытый фолиант «Наказа».
Потом пришло решение: пусть он не в силах остановить бесчеловечие, но есть высшая справедливость, которой подвластно все. Это — государыня.
Он написал рапорт на имя императрицы о вредной жестокости приговоров полковых судов и в подкрепление своего мнения сослался на известные пункты «Наказа».
Утром, как обычно, Радищев пришел к Брюсу с докладом. Но граф нарочито усталым движением руки остановил его.
— Александр Николаевич, присядь. Мне надобно с тобою поговорить.
Радищев сел в кресло. Граф вздохнул и, словно усовещая нашалившего школьника, заговорил;
— Ах, Александр Николаевич, Александр Николаевич.. Ну зачем, скажи, из всякого пустяка ты устраиваешь невесть что? Только ходу дел мешаешь. Ну зачем, объясни, тебе понадобилось докучать государыне с этими солдатами?..
Радищев неприлично быстро перебил Брюса:
— Государыня получила мой рапорт?
— Получила.
— Какова высочайшая резолюция?
— Никакой. Государыня распорядилась твой рапорт передать мне. И при этом были сказаны следующие слова: «Солдат есть лицо военное, начальникам непосредственным подвластное, посему командир ему высший и последний суд».
— Сама государыня писала в «Наказе»…
— Ишь ты, ну прямо как стригун необъезженный… — усмехнулся Брюс. — Много чего писала государыня в «Наказе». Только когда это было! Ныне ее величество признала «Наказ» заблуждением и повелела — не открыто, конечно, а тайно — отбирать отпечатанные экземпляры его и сжигать. А ты — «в «Наказе»… ты умен, да государыня умнее тебя. Что тебе в новинку, она про то уже забыла. Поэтому эти твои сочинения, — Брюс коснулся кончиками пальцев рапорта Радищева, — бесполезные труды и пустая трата времени. Твои таланты и способности достойны лучшего применения. Кроме того, мне донесли, что ты забываешь субординацию, панибратствуешь с солдатом, с Кречетовым, и совсем развратил его. Он стал дерзить и противоречить офицерам.
— Кречетов опротестовывает приговоры по должности аудитора.
Брюс пропустил эти слова мимо ушей и продолжал:
— Сам подумай, на что тратишь драгоценный дар — силы душевные? Сказано в писании: «Не мечите бисер перед свиньями». Мужик есть мужик, у него свои понятия, отличные от наших, его нельзя ставить на одну доску с тобой или со мной. Есть у тебя мысли, — бог с тобой — держи их при себе. Не можешь держать, хочешь поговорить о них — поговори с товарищем, ровней, а не с мужиком. Мужик все перетолкует по–своему, и получится один разврат. Кречетова–то приходится гнать со службы. Грамотный, старательный, а все равно приходится гнать. Чтобы потом хуже не было.
Брюс замолчал.
После затянувшейся паузы Радищев задумчиво проговорил:
— При сложившихся обстоятельствах полагаю, мне следует выйти в отставку.
Брюс явно обрадовался:
— Тебе виднее…
Радищев поклонился и вышел из кабинета.
Брюс скомкал рапорт Радищева и бросил его в корзину под стол.
21
Пятнадцать лет прошло с тех пор, как Радищеву пришлось оставить Финляндскую дивизию.
В зрелые годы полтора десятка лет — целая жизнь.
Многое изменилось с тех пор. Новая служба, новые знакомства. И сам он в чем–то стал другим. Но не в том главном, что составляет сущность человека.
Александр Николаевич иногда поражался, как свежо оставалось в нем ощущение теперь уже далекого времени — середины семидесятых годов. И это несмотря на то, что тогда сразу и, видимо, навсегда оборвались все внешние связи с тогдашней службой и с тогдашним крутом знакомств.
История нравственного развития человека, как и история общества, никогда не движется равномерно на всем своем протяжении. В какой–то период, часто очень кратковременный, вдруг происходит нечто такое, чем потом определяется жизнь на долгие годы вперед. Эти события и по прошествии многих лет не забываются, остаются злобой сегодняшнего дня до нового, такого же мощного переворота, который в такой же краткий миг опрокидывает в небытие и лишает силы и влияния на судьбу человечества все предыдущее, превращая его в историю.
Емельян Пугачев был казнен в Москве на Болотной площади пятнадцать лет назад, но Россия все еще жила памятью о пугачевщине…
Сначала судьба неожиданно как будто поласковела к Радищеву.
