Большая поэма — ода «Вольность»:
О! дар небес благословенный,
Источник всех великих дел,
О, вольность, вольность, дар бесценный.
Позволь, чтоб раб тебя воспел.
Разложенные по столу разнообразные сочинения представлялись страницами какого–то журнала, заставляющего вспомнить о журналах Николая Ивановича Новикова — «Трутне», «Пустомеле», «Живописце», но не похожего на них. Новые времена — новые песни.
Мысль об издании своих сочинений в виде журнала овладела Радищевым. Чем больше он думал об этом, тем сильнее уверовал в необходимость этого шага.
Радищев взял отпуск и поехал в Москву, к Новикову.
24
В Москве Радищев остановился у Андрея Рубановского, давно бросившего военную службу и служившего теперь в Московской казенной палате.
Оказалось, что Новикова сейчас в городе нет, он проживает в своей родовой подмосковной — Авдотьине, занялся имением и в ближайшее время возвращаться в Москву не намерен.
Александр Николаевич поехал в Авдотьино.
После Бронниц дорога, свернув направо и миновав с десяток деревень и светлый сосновый бор, росший, на песчаных холмах и обрывистых желтых оврагах, стала полого спускаться в обширную низину с желтеющей нивой. За низиной, там, где местность вновь поднималась, виднелось барское село.
Новая бело–красная церковь с колокольней, возведенная в несколько уже устаревшем стиле барокко, возвышалась над зелеными деревьями. Слева, вдоль дороги, протянулся порядок крестьянских изб — деревня Авдотьино. Направо, куда вела прямая аллея, обсаженная кудрявыми липами, стоял барский дом — двухэтажный, с деревянным крыльцом, деревянными оштукатуренными колоннами, с флигелями, порядочно обветшавший и давно не ремонтировавшийся.
Но не церковь и не господский дом привлекли внимание Радищева — таких домов и церквей он видел бессчетное количество. Его поразила деревня.
Вся деревня состояла из одинаковых каменных белых домов. Радищев впервые видел каменную деревню. Внешне дома общим своим обликом походили и в то же время не походили на привычные, деревянные.
Радищев даже не сразу сообразил, в чем отличие, и, только въехав на улицу, понял: окна! Окна были большие, как в барском доме, а не обычные щели, сквозь которые внутрь проникало ровно столько света, чтобы можно было отличить стол от лавки.
Навстречу подъехавшей коляске с крыльца быстро сбегал Новиков.
— Здравствуйте, любезный Александр Николаевич! Мне уже сообщили: гость на дороге показался. Кто, думаю, пожаловал? Никак не предполагал, что это вы, — приговаривал Новиков, жестом приглашая гостя входить в дом.
Радищеву несколько странным показались его оживленность, и смущение, и какая–то нервная радость.
По дубовой лестнице с истертыми и кое–где подлатанными ступенями, уютно скрипевшими под ногами, Радищев поднялся за хозяином на второй этаж.
— Мой кабинет, — сказал Новиков, открывая дверь в комнату, залитую ярким полуденным солнцем, и сторонясь, чтобы дать Радищеву пройти первому. — Усаживайтесь в кресле, на диване, где вам удобнее. Сейчас прикажу, чтобы принесли кваску. Или желаете водочки?
— Лучше квасу.
— Я тоже не люблю хмельного безо времени.
Чистый, умытый мальчишка, шлепая босыми ногами, принес запотевший холодный графин и стаканы, поставил на стол, уронив при этом на пол какую–то книгу.
— Эх, косорукий, — сказал он и, ничуть не смутившись, поднял и положил книгу на место.
Кабинет был небольшой, тесноватый, забитый книгами. Сквозь окно виднелась небольшая речка, текущая в лозняках под горой. Дом стоял над обрывистым оврагом — спуском к речке. На той стороне речки расстилалась луговина с чуть пожухлой, но еще зеленой осенней травой. За луговиной виднелись поля, перелески, на далеком горизонте сливавшиеся в синий лес.
— Вот так мы и живем, — говорил Новиков. — Именье, чтобы его вести без разорения, требует много сил и времени. Строю кое–что. Каменный коровник вот ставлю… Камень, если учесть убытки от пожаров, которым подвержены деревянные строения, выходит дешевле лесу.
Радищев понимал, что Николай Иванович дает ему возможность осмотреться, прийти в себя, привыкнуть, и действительно после трех–четырех незначащих фраз он вполне освоился.
— Ну–с, теперь поговорим о ваших делах, — сказал Новиков и с вопросом поглядел на Радищева. — Что привело вас ко мне, Александр Николаевич?
Радищев, волнуясь, отпер замок портфеля, достал рукописи и положил на стол перед Новиковым.
— Это мои сочинения, написанные за последние пять лет. Хочу просить вас посмотреть их,
Радищев начал рассказывать о скопившихся за годы статьях, стихах, зарисовках, кое–что пересказывал, с жаром говорил о мыслях, которые хотел бы внушить читателю, о желании издавать журнал.
— На год, по крайней мере, материала достанет.
Новиков внимательно слушал его, не перебивая, не спрашивая, иногда одобрительно покачивал головой. Потом придвинул к себе рукопись и, продолжая так же внимательно слушать, принялся перебирать листы, опытным глазом журналиста и издателя даже при таком беглом просмотре схватывая самую суть написанного.
Под одобрительные кивки Новикова Радищев заговорил о самом заветном:
