— Не авторской славы ищу я и не прибыли, но только хочу обратить внимание на пороки и язвы нашего общества, на мучения миллионов людей, бессмысленные мучения. Ведь все так ясно: вред крепостного права, недостатки государственного строя. Но какая–то странная и страшная слепота застилает глаза людям, когда они обращают свой взгляд на эти предметы. Своими статьями я хотел бы быть врачом, снимающим бельма с глаз сограждан.
Новиков поднял голову от рукописи.
— А что потом?
— Если мысль моя будет усвоена, мысль, что каждый может стать соучастником в благоденствии себе подобных, и причем с выгодою для себя, то и моя книга послужит славному делу падения крепостного права.
— Да, да, — задумчиво повторил Новиков и вздохнул.
— Я хотел бы печатать свои сочинения у вас, Николай Иванович, — сказал Радищев.
— Я тоже хотел бы их напечатать, — ответил Новиков и, сложив рукописи, отодвинул пачку от себя. — Но — увы! — это невозможно. Типографическая компания существует последние дни. Мне сообщили друзья, что в канцелярию московского генерал–губернатора поступил приказ государыни не продлевать со мною срока аренды университетской типографии. Так что остаюсь я не у дел. Боюсь, кабы не было чего хуже. Давеча, как человек закричал: «От Бронниц коляска едет!», я подумал, уж не за мной ли… Вот какие времена наступают, Александр Николаевич.
Новиков помолчал немного, усмехнулся, добавил:
— Да и в прежние, в лучшие, не в пример нынешним, времена и то, не имея сильнейшего заступника, издание подобного сочинения было бы сходно с самоубийством.
Радищев смотрел растерянно,
— Если не у вас печатать, то где же?
— Попробуйте предложить другим типографам. Только не начинайте издания журналом — вас вынудят прекратить его на втором–третьем нумере. Уж если надумаете издавать, печатайте книгой. Назовите ее «заметки», «статьи» — не знаю уж, что вам более понравится. Однако не думаю, чтобы какой–нибудь типограф взялся. Цензуру, может быть, удастся провести, но типографа — вряд ли.
— Как же быть? Посоветуйте, Николай Иванович.
Новиков долго молчал.
— Выход один, — заговорил он наконец, — вы можете напечатать свои сочинения в собственной типографии. Указ о разрешении заводить вольные типографии пока не отменен, хотя вольности в России с каждым днем становится все меньше и меньше. Да–с, дорогой Александр Николаевич, только собственная домашняя типография…
После обеда Радищев, несмотря на радушное приглашение заночевать, погостить, решил возвращаться в Москву.
Они вышли на крыльцо. Обнялись. Радищев сел в коляску.
Только сейчас он обратил внимание на то, как постарел Новиков, как опустились у него плечи…
Коляска тронулась.
Новиков поднял руку и перекрестил отъезжающего.
25
В Москве Радищев предложил свою рукопись Семену Селивановскому — типографщику, дело которого считалось вторым после новиковского. Селивановский согласился было, но через два дня вернул рукопись, отговариваясь избытком ранее взятых заказов.
Возвращая рукопись Радищеву, он смотрел на него с нескрываемым любопытством и какой–то жалостью, как люди смотрят на жертвы уличных происшествий.
Александр Николаевич вступал в переговоры с несколькими другими московскими типографщиками помельче, но те отказывали, даже не читая. Видимо, пошел слушок от Селивановского.
Новиков оказался прав.
Андрей Рубановский, с которым Радищев делился своими мытарствами, когда узнал, что с изданием ничего не получается, обрадовался, вместо того чтобы, сочувствуя другу, огорчиться.
— Александр, сама судьба препятствует осуществлению твоего безумного предприятия!
— Да, в Москве препятствует.
— Но ведь в Петербурге типографщики, думаю, еще несговорчивее.
Ах, как изменился Андрей! А может быть, и не так уж изменился, просто в юности всегда есть склонность идеализировать людей, тем более тех, кого считаешь друзьями. Александр Николаевич припоминал различные мелочные эпизоды лейпцигского житья и задним умом начинал понимать, что робость, медлительность, нежелание Андрея участвовать в проказах товарищей были вызваны не его усердием к наукам, а просто…
Радищев резко оборвал воспоминания: нет, не надо, прошлое свято, и так слишком много разочарований…
Прощаясь, расцеловались по–братски; Рубановский прослезился.
Уже совсем готовый сказать ямщику: «Пошел!», Радищев вдруг хлопнул себя по лбу:
— Забыл приобрести что–нибудь почитать в пути! Придется дать крюка, заехать в книжную лавку.
— Я тебе уделю какую–нибудь из своих книг, — ответил Рубановский и сбегал в дом. — Вот, это сочинение тебе придется по душе. Опять же подходит к твоему нынешнему состоянию путешественника.
Остались позади московские улицы и Тверская застава с ее кордегардиями и нелепо торчащими среди поля двумя обелисками, увенчанными двуглавыми царскими орлами, впереди расстилался убитый подковами и ногами, разъезженный колесами Петербургский тракт.
Радищев думал о своем.
