Поднося ложку к его пересохшим губам, на которых словно на картине застыла кровь, дожидаюсь, когда он проглотит её содержимое, и только после отвечаю.
— В этот раз, признаться, она меня удивила, — немой вопрос на лице Канта дает возможность продолжить. — Отпиралась не долго, почти не кричала, но… Все же обещала избить меня мачете, когда моя морда соизволит показаться ей на глаза.
Смеётся и тут же морщится, давится кашлем.
Не смею к нему прикоснуться, понимая, что в таком положении его гордость не уязвима, а даже наоборот — во всеоружии. Чувство жалости к себе он ни за что не захочет испытывать.
Оставляю пустую тарелку на полу, наблюдая, как ровно и умерено вздымается его грудная клетка во время дыхания. Лежит с закрытыми глазами, делая вид, что абсолютно безмятежен, а его органы не учиняют бунт на корабле, мчась от одного борта к другому, дабы погубить своё судно, забывая, что они сами, непременно, останутся в открытом океане.
— Принести обезболивающее? — отрицательно мотает головой ещё больше подтверждая мои догадки.
Знал же, что будет так.
Именно поэтому, прежде, чем налить суп в тарелку, растер о её края не слабую дозу таблеток. Сейчас его вкусовые рецепторы и так нарушены, поэтому что бы он ни съел, покажется ему отвратительным, каким бы полезным или же вкусным в действительности ни был продукт.
Встаю с дивана, решив, что лучше будет, если он поспит, но не успев толком подняться, ощущаю на своей руке прикосновение горячих пальцев, а затем и всей ладони. Вот так всегда…
Так и сидим, не двигаясь, не дыша.
========== Часть 3. ==========
Вставляю ключ в замочную скважину, делая два поворота и сталкиваясь с упорным сопротивлением, — ключ так и остался в вертикальном положении.
Выдыхаю, прислоняясь лбом к двери, прижимая одной рукой пакет с купленными продуктами.
Уже прошло четыре дня, а я так и не привык, что дверь в мою квартиру самому мне открывать не приходится.
Делаю два коротких стука по железной каемке, что огибает дверной глазок, и, прислушиваясь, отхожу на шаг назад. Слышу, как гремит медная защелка, а через секунду в полумраке появляется полоска света, падая прямо мне на лицо.
— Ну и сколько раз я говорил тебе спрашивать прежде, чем лезть открывать дверь? — устало вдыхаю подъездный воздух, закрывая глаза, продолжая стоять у двери, не сходя с места.
— Но… ведь это ты, — вновь, как и в прошлый раз, растерянно отвечает, распахивая дверь шире.
Бинты, уже без кровавых подтеков, все ещё красуются на его теле. Их наличие не скроет даже рубашка и шорты, которые он нацепил на себя, отыскав в моем гардеробе.
По размеру они ему подошли только по одной причине: покупались для этого случая, ведь каждый раз, когда он пытается оккупировать мою жилплощадь, я не могу выдавать ему комплект своей одежды.
— Ты даже не смотрел в глазок, а уже утверждаешь, — вижу, как он пытается состроить умное выражение лица, убирая с глаз упавшие каштановые волосы.
— Смотр…
— Здесь темно, ты бы ничего не увидел, — хитро щурясь и по-доброму, словно ребенку, улыбаясь ему, вхожу в квартиру, впихивая парню в руки пакет, держать который я порядком подустал.
— Прям как с маленьким, — фыркает, но пакет забирает, с топотом удаляясь на кухню, чтобы там как можно громче опустить его на стол.
— Истеричка, — на полувыдохе отвечаю на его бунт, прислоняясь спиной к стене и согнув ногу в колене, притягиваю её ближе, чтобы расшнуровать ботинки.
Странно даже представить, что станет с ним через четыре года, когда этому, не побоюсь этого слова, мужику стукнет, жаль не по голове, целых тридцать лет. «Очуметь же, » — как бы на новом сленге выразилась моя младшая сестра, и я был бы с ней полностью согласен.
Учитывая склад ума Канта, его образованность, развитую соображалку и стратегию, с которой он подходит к своей жизни, это все ничто, по сравнению с его детским, местами взбалмошным, характером.
Ребенка такому точно не доверишь.
Вот и думается теперь, если мы с ним одного года рождения, а наши общие знакомые наперекор паспортным данным заявляют, что Кант, когда открывает рот в расслабленном виде, смахивает на ученика, дай бог, если старшего класса, то причем тут тогда слаженность тела и склад ума.
Вот я и привык, что с подобным человеком, чей мозг подвергается временной заморозке, только я и вожусь. При своих названных коллегах он, конечно же, в-рот-наикрутейший-перец, но для меня он как был, так и есть друг, забота о котором является моим долгом.
— А ты мне ничего не купил? — из-за косяка высовывается лишь одна голова с белой повязкой на лбу, как-то по-дурацки улыбаясь и щурясь, то ли от слепоты, то ли от своей хитрожопости.
— А должен был? — поставив ботинки в шкаф и закрыв дверцу, вопросительно смотрю с неким удивлением.
— Обязан, — слышу эхом, проходя в комнату и опускаясь на диван.
Все же Кант отговорил меня от затеи выбросить его, обещая всё отмыть и отчистить всеми возможными средствами. Спорить я не стал, доверив ему свою мебель, и именно сегодня он закончил столь кропотливый процесс.
