Пан Гонсевский остановил секретаря: он не был вполне убежден, что следствие здесь не допустило ошибку, ему хотелось кое- что уточнить.
— Скажи, — обратился он к Петру Васильевичу, — действительно ли ты сам все делал, о чем здесь говорилось? Не помогал ли тебе кто-нибудь?
— Никто, — по-белорусски отвечал булочник.
Председатель суда тотчас зазвонил в колокольчик, напоминая о запрете говорить здесь по-белорусски.
— Я ведь знаю, что вы отлично владеете польским языком.
— Это язык моих судей, моих врагов, — отвечал булочник по-белорусски, — я не желаю признавать их выше меня... Либо я ничего больше не скажу, либо вы пригласите переводчика.
Это было дерзкое требование, неслыханное в королевстве, но члены суда сразу поняли, что упрямства Полочанина они не сломят. А король требовал от них завершить суд побыстрее. Члены суда посовещались и решили, что переводчиком будет секретарь. Протокол же он составит так, будто Полочанин отвечал по-польски.
— А где сейчас твой бывший подмастерье Мирон? — снова обратился пан Гонсевский к булочнику, на этот раз через переводчика.
Петр Васильевич выслушал не очень складный перевод, заставил секретаря повторить какую-то фразу, к великой досаде нетерпеливых судей, ответил:
— Он любит разъезжать, во всем королевстве есть у него друзья, а где-то есть и невеста.
— Деньги по твоему заданию он собирал? — спросил пан Гонсевский, глядя в упор на Петра Васильевича.
— Я посылал его, он и собирал, а для каких нужд — я ему не говорил.
— В чем он еще помогал тебе?
— Больше ни в чем. Вся вина на мне одном, — ответил Петр Васильевич и мысленно добавил: «Будь и впредь осторожен, мой Мирон! Твой разум может еще пригодиться».
Да, в Мирона Петр Васильевич верил, как в самого себя. Бесстрашным он был и раньше, а вандровка по Руси сделала его еще и рассудительным. Он ясно понимал, кто может быть другом, а кто скрытый враг. Уже тогда, в день его неожиданного возвращения, выслушав историю о споре цеха с гильдией, он с огорчением заметил, что напрасно Петр Васильевич обратился к Иосафату. Ведь это, конечно, он, душехват, натравил гильдию на булочников. Жди от него новых козней.
Так и случилось. Вскоре Иосафат читал в коллегиуме проповедь о безгрешности папы. Ссылаясь на папу, он призывал «истинно верующих» не общаться с православными, не покупать у них, не продавать им, не дружить с ними, не разговаривать. «И если увидишь кого-нибудь из них на краю пропасти, — поучал он, — спроси, не желает ли перейти в лоно католической церкви. А если не пожелает, помолись в мыслях за него и столкни с обрыва. Тем спасешь его душу от ада».
Через день или два после этой проповеди гильдия объявила, что запасы у нее кончились, а за доставку муки из других городов потребовала добавочной оплаты.
Петр Васильевич знал, что это ложь, что в лабазах местных купцов достаточно и муки и зерна. Особенно много того и другого у пана Гонсевского, самого крупного помещика в округе.
И Петр Васильевич снова отправился к пану. От имени цеха он предложил магнату постоянную среднюю цену на зерно, если тот согласится продать в долг. Гонсевский не хотел ссориться с Иосафатом и отклонил предложение, хотя оно было для него не безвыгодно.
— Если будем вынуждены брать за хлеб дороже, — сказал тогда булочник, — то станем говорить: «То налог Иосафатов». Пускай люди с владыки спрашивают.
Но и этот довод не повлиял на решение пана Гонсевского.
— Миритесь с Иосафатом, — посоветовал магнат. — Он пастырь, вы его овцы.
— И мы не овцы, и он не пастырь, — ответил Петр Васильевич.
В городе стало мало хлеба, народ был недоволен.
Перед дворцом епископа и на путях его поездок собирались толпы горожан всех вероисповеданий. Люди кричали:
— Владыка, накорми нас!
Более решительные добавляли: «Владыка, убирайся вон!» «Ты привел на нас голод!» «Ты не владыка, ты посланец смерти».
Нашлись и насмешники: «Веди нас в царствие небесное, только иди сам впереди».
Вскоре к Петру Васильевичу пришел Мирон, рассказал, что его друг, служивший у Иосафата писцом, снял копию письма Иосафата к королю. Иосафат жаловался, что граждане Полоцка и Витебска преследуют его за радение папе Римскому. Поэтому он, Кунцевич, покорнейше испрашивает у его Величества короля дозволения «жечь, топить и вешать православных».
— И что теперь делать? — спросил потрясенный Петр Васильевич.
— Хочу прочитать письмо народу.
— Но тебя схватят... Епископ замучает тебя! — испуганно воскликнул Петр Васильевич.
— Замучает?.. А тысячи людей он голодом уморит — этого не боишься? Да ты не беспокойся, не я читать буду, народ сам прочитает. Завтра утром это письмо будет висеть на воротах епископского дворца. Еще несколько списков люди найдут на торге, в разных местах. Изведет нас душехват, если мы его не одолеем.
— Но как одолеть такого? Что это значит? Что ты затеял?
Мирон был сумрачен, отводил глаза в сторону.
— Разве можно жить в мире с бешеной собакой? — произнес он наконец. — И прогнать никуда нельзя — в другом месте станет людей кусать. Чтобы такого извести, стоит и десять голов положить.
