– Нет, я говорю про то, что отсюда можно сбежать. И что «наши» могут быть еще и за пределами города. Их же тогда нужно пригласить к нам сюда, после того как Рудыма вынесут тайком под охраной куда-нибудь ногами вперед…
– Ты сначала баррикады дострой, и в лагере обживись. Мы надолго теперь на площади. – Ильяна указывает рукой на пространство, которое заполоняет уже не одна тысяча не-людей. У кого были брезентовые старые палатки – притащили, у кого не было – все, что можно назвать одеялами, покрывалами и простынями – из этого мастерятся укрытия от ветра. – Будем пикетировать с утра до ночи, пока они не откажутся от законов, нас унижающих. Далее управление перейдет к тем, кто заслуживает. Жребием мы выберем выдающихся представителей каждого вида – может, даже людского – и установим временное правительство. Мы обещали отомстить, и мы отомстим. Рано или поздно упала бы последняя капля в чашу нашего терпения.
К таким событиям надлежит готовиться годами, но Ильяна вынуждена действовать незамедлительно. Видя ее взвинченное смущение, Шура подает свою теплую шершавую руку, а она доверчиво эти пальцы сжимает. Быть может, они и правда готовились к этому давным-давно – еще когда Мгелико говорил, что насилие – это не выход, а потом помогал провозить Вэлу Зильберману ядовитый асбест через границу. И если на отца Ильяна злиться не может – она и так знает, что он подонок, то вот святость некогда предводителя и учителя порвана на куски. Напоследок она его лишь проклинает за трусость и бездействие.
– На твоем месте я поступил бы так же, – успокаивает он, хотя признает, что на такой масштаб ему не хватило бы смелости и ума. – Ты звонила отцу? За тебя волнуются, я уверен.
Ильяна лишь улыбается ему, треплет по плечу и дает какое-то мимолетное указание, лишь бы отвернуться и скрыть свои слезы. «Нужно забыть, что я живая, – умоляет она себя. – Представить, что меня нет, а это мое наследие. Нужно быть готовой ко всему. Но к чему готова я? Отдам ли я жизнь за Славгород, как готова была сделать это Гриша?» Прощаться она все равно боится.
Истинные лидеры не задают себе такие вопросы, и потому Ильяна даже не рассчитывает представлять балий во временном правительстве – ей главное – довести начатое до конца, раз уж она замахнулась.
Она ступает на тонкую тропинку между убежищами, чтобы взглянуть каждому соратнику в глаза. Она жмет руки мужчинам-аркудам в старых пестрых спортивных костюмах, весь день рубившим деревянные вещи в щепки на топку; она целует в обе щеки женщин-нав в тулупах, надетых поверх цветастых платьев, уже принявшихся варить в котлах поздний ужин, антисептические настои, чаи общего здравия для всех, кто отказывается идти домой. Она поднимает на руки шаловливых детей, которых не с кем оставить – воспитательницы и учительницы (из балий, да и не только) сгоняют их под один просторный шатер, чтобы показывать сказки с помощью теней на натянутой простыни. У костров урок усталых танцев, чтобы разгонять тепло по телу – хореограф-самоучка привлекает пары разной масти для разучивания стилей с непроизносимыми названиями. Ильяна даже не отказывает ему в парочке движений, и кошачья врожденная ловкость помогает ей не запутаться в ногах. Танцорам аккомпанирует гитарист-кераст, чей зычный голос должен соответствовать ритмам жгучего ча-ча-ча, но сбивается на репертуар кумира Виктора Цоя. В другом конце лагеря обосновался целый лекторий – его слушатели лежали на мешках, некоторые дремали, прислонившись к чему-нибудь. Вирии справляются с волнением, убегая в умные слова, поэтому сейчас они открыли припасенные книги и зачитывали из них тексты вслух. Ильяна почти дошла до служивых хортов, но горестно обнаружила, что у мэровских дверей выставлены люди-чужаки – к их совести она воззвать не сможет.
Она присаживается под ближайшим навесом и остается лицом к неприступной гарантии утекающей рудымовской власти. Вряд ли он будет за нее держаться, оттого никто его не демонизирует и не мечтает его убить. Но то, что он олицетворяет, – мерзкий человеческий закон, установленный на гибридских костях тех, кто строил город, – должно быть уничтожено.
Ильяна сама не замечает, как сидя, опираясь только на ненадежную балку, ненадолго проваливается в сон – глаза слипаются, голова кренится к плечу, тревога отступает. Но проснуться приходится очень скоро и быстро – голову будит оглушающая автоматная очередь.
