– Ильяна! Сюда! Хватайся! – зовут собратья по РЁВу с крыш машин, они на возвышении и не хотят, чтобы ту затоптали. Тянут ей руки, помогают взобраться на капот милицейской машины и налечь на лобовое стекло, чтобы передохнуть от бесконечной погони за свободой.
Такая позиция не спасет ее от пуль, но помогает осознать масштаб катастрофы. Машину ненадежно покачивает, очередные дерущиеся врезаются в уже погнутый кузов, и приходится с противным визгом вцепиться когтями в краску. Врагов в давке не различить, словно рьяная борьба идет ни за что, и жестокость смазанно мелькает перед глазами: мужчины и женщины с окровавленными руками и лицами падают и поднимаются, а затем роняют других и отбиваются от попыток уронить себя; они то расходятся, пытаясь выбраться из водоворота действа, то намеренно прыгают в него, не различая правых и виноватых. Добрые товарищи пихают в руки Ильяне мегафон, но она не знает, как докричаться до объятых гневом сердец и опустошенных насилием душ.
– Пожалуйста, прекрати это! – кричат ей сорванные голоса. – Спаси нас! – стонут жертвы города, кряхтит затоптанная властительская сила. Приказы продолжают поступать им: истеричным, самодовольным тоном из треснувшего пластика раций. – Это ведь ты начала, – обвиняют, стонут. – Или оно само началось?
Новый мэр радикально настроен вернуть городу несправедливый и выгодный лишь ему порядок. На его стороне мало силы, но и противники очень слабы. Кто-то из ряженых людей снимает балаклавы и вытирает свои потные ничем не отличающиеся друг от друга лица. Ильяна словно узнает каждого из них, где-то видела – в магазине ли? В подъезде? На улицах? И снова в ушах визжит рация рядом помех. Кто это? Кто приказывает своим бездушно давить своих же?
«Прием! Это Соколов. Ожидаем приказа».
«Прием! Прием! Это Корсак. Приказ тот же. Стреляйте на поражение».
И пока командир посланных сюда пограничников принимает тяжелое решение, переспрашивает: «Прием! Повторите!» – какая наивность! – Ильяна поднимает голову, разглядывая заигравшегося в бога Корсака в одном из окон, где шкаф отодвинут, чтобы он мог следить за развернувшимся зрелищем.
Может, Ильяна действительно оступилась, начав борьбу, которую не смогла потянуть; или, может, она ошиблась, считая, что кто угодно из гибридов, кроме нее, дуры и задиры, сможет привести Славгород к светлому свободному будущему.
Думать некогда, лагерь съеживается. Ильяна перепрыгивает на рядом стоящую машину, вскарабкивается на крышу и скандирует неожиданно уверенно в громкоговоритель требования к растерянным союзникам:
– Славгородцы, это РЁВ. Повторяю, это РЁВ.
У балий от природы мелодичный, легкий и высокий голос, но не у нее и не сейчас. Откликаются на зов и те, кто на Ильяниной стороне, и те, кто против нее.
– Следуйте к лагерю. Повторяю, следуйте к лагерю. И вы! – Теперь она вся обращена к командирам, стрелкам, милицейским, выдернутым из домов чьим-то братьям, отцам и случайным залетным «неразглашателям», которые подписались и под дурацкой присягой «оборонять город до конца». Только вот эти договоренности были направлены на внешние факторы влияния, которых годами уже нет: вся плесень разрастается изнутри. – Вы! Сложите оружие! Мы ничего вам не сделали!
Что в ней особенного? Обычная выскочка, взбесившаяся с жиру. Бредящая фанатичка, не верившая в свой успех до самого конца. Пожинай свои плоды, идиотка, давись пролитой кровью. Выноси на себе павших, отмаливай грехи. Бери на себя ответственность, черт тебя дери.
– Это Ильяна Зильберман, я возглавляю РЁВ. Следуйте к лагерю! Никакого столкновения! Законы старого времени больше не действуют ни для кого!
Отступают?! Корсак открывает форточку, приподнимается на носках, втягивает запахи пороха и крови, но его новоявленные защитники так и топчутся на месте, завидев тех, кто обессилен и не может встать – или никогда не сможет, – одетых так же, как они сами. Когда гибриды слушаются Ильяну и пятятся назад, всем обнажаются жертвы первых дней Славгородской революции, которая позже войдет в историю под знаменем Славгородский РЁВ. И помнить будут всех павших, но разве кто согласится так запросто отдать жизнь ни за что, ради какого-то города?
Гриша хотела, но теперь сильно занята другим: она дрожащими руками держит воющих от боли, хромая, перетаскивает на руках женщин и мужчин с асфальта на полевые койки, лезет под руку санитарам и редким медикам, когда особо буйных нужно оттаскивать – Вы не понимаете! Ей всего шесть лет! Ее задавили из-за вашего клятого переворота! – и успокаивает как может, без насилия, удушающими объятиями и весом собственного тела прижимая к земле. Гришина служба всего через пару дней (а то и позавчера!) подошла бы к концу, но в новом городе именно ей приходится под давлением всей этой злобы взять на себя ответственность за организацию внутренней милиции, чтобы защищать отступивших и сбившихся в центре, а не нападать на них.
