– Я не могу, – Ильяна козыряет разбитыми костяшками и шипит от боли, – у меня лапки.
– А у меня нога прострелена, – возражает Гриша, хоть раньше бы и не капризничала. – Вместе тогда понесем?
Ильяна радостно улыбается.
– Вместе!
Лавр не может взять с собой все нажитое. Он психует, пытаясь укрыть любимцев полиэтиленовыми мешочками и потом упихнуть их в какую-нибудь коробку. В тот же момент Вэл говорит ему, что коробки взять не получится – по сумке на нос, остальное вояки выкинут из перевозных душегубок, и не спросят даже. Неясно, ради чего они оба порознь столько лет гнались за обеспеченностью и вседозволенностью, ведь ничего стоящего найти в своих в пожитках не получается – под руку попадается либо неважное, либо ненужное.
Все, что под рукой – физическое, материальное, но для души совершенно безликое, может, за исключением одного семейного фото с дочерью и этих бесконечных несуразных цветов, коих только в горшках сорок восемь штук.
– Зачем ты вообще пришел?
– Ильяна не простит, если я тебя оставлю.
– А тебя-то Ильяна простит?
Он в очередной раз отбрасывает от себя телефон, сдаваясь в попытках дозвониться до Илли. Лавр злится на нее: если бы не ее детская непосредственность, если бы не ее дурные замашки. «Если бы ты, – теперь он переключается на Вэла, – если бы ты не разбаловал ее деньгами, если бы… если бы!» Он захлебывается наконец в злобе и разбивает какую-то любимую коллекционную фигурку лодки, ценную для Вэла, в прошлом рыбака, потому что он может взять с собой свои драгоценности – а Лавр нет. И Вэл не винит – это его паранойя, она сбылась, и это выбивает почву из-под ног. Лавр погибнет, если оставить его здесь.
– Лавр, нам точно нужно уезжать. – Вэл трогает его плечо, чтобы вернуть внимание обратно к сборам, но тот отталкивает. Рука мелькает замахом над тщательно скрытыми шрамами, он съеживается. – Людей из города эвакуируют, это хорошая возможность. Не всех, только приезжих, но я договорился. Вместо недвижимости тут предлагают квартиру в ближайшем городе. Я договорился – отстрою там дела заново. Ты тоже сможешь себя найти… Я договорюсь. Хочу тебе помочь. Ты многое сделал для Ильяны. Она тебя любит и ценит. – «Опять это его „договорился“», – замечает Лавр, вместо успокаивающей мантры.
– Ну сколько раз тебе говорить? Ты не человек. И я тоже. И тем более Ильяна! – Лавр берет с подоконника маленький горшок с каланхоэ, прижимает к животу бережно. Вэл пытается его выдернуть. – Валер, ты заигрался уже в чужую жизнь.
– Не нужно так.
Руки трясутся, чемодан не закрыть. Старый, советский – откуда он его взял такой неподъемный? Выглаженные рубашки, костюм, портмоне – и это тоже, откуда? В молодости у него были одна пара джинсов и потертая олимпийка, украденная у кого-то, от чужого американского спортивного костюма – и пару маек с рынка. Непослушную дочь не впихнешь в жалкие вещевые мешки, ее нельзя оставить, как ненужное животное перед переездом. Вэл поджигает тонкую сигару, хотя многократно клялся бросить – и уж тем более обещал не курить в квартире. Лавр не протестует – радуется, что переломанные запястья Вэла почти затянулись, и что он сам свое курево удерживает в ненадежных пальцах.
– Почему их решили эвакуировать? – Вэл спрашивает, словно у Лавра есть ответ. С трудом, но он находит утешительные слова.
– Пожары, бунт… – мнется. – Потому что нас давно бросили, а тех, у кого настоящий паспорт, а не фальшивый с графой «вид» – нельзя оставить, прорвутся и оболгут… Молодежь добилась этого – выдворить чужаков на хрен отсюда – а у нас не хватило смелости. Мы как убегали от людской жестокости?
– В наркотики.
– А они как?
– Не бегут. Илля решила не бежать тоже. Выбрала, вот и борется. И правильно делает. – Вэл вздыхает. – Нам не дадут жить в обычном мире, никакая подписка о неразглашении не спасет. И силовикам этим приезжим не дадут. Эту эвакуацию затребовали точно не гибриды… Кто-то надеется вернуться домой. Те приезжие, которым всегда здесь золотые горы обещают, помнишь? «Да-да, вы сможете отсюда уехать, когда захотите» (они оба снисходительно смеются). Спрятались где-то и дозвонились до подмоги. На главном КПП уже уазики… Калитку, видать, не заперли.
Вянущее от горячего воздуха, который держится несколько дней, каланхоэ трясется в руках вместе с дрожанием почти слезной истерики. И жалко, что все так сложилось, и слава гибридским богам – что наконец-то случилось.
– Она не поедет, – говорит Вэл про Ильяну. По-отцовски жалуется.
– И ты без нее не уедешь, ты – ее семья. Не посмеешь бросить после всего пережитого. Ей нужно куда-то вернуться, и мы будем ее ждать.
– Пойдем чаю попьем. – Ясность тревоги в Лавровых глазах вновь сменяется пеленой спокойствия.
– С мятой?
Решено. Чемоданы остаются на полу пустыми, а электрический чайник успевает вскипеть за секунду до того, как выбивает пробки от перенапряжения. Машина, наспех загруженная Вэлом в панике переезда, так и стоит под окнами Лавровской квартиры с горящими фарами. Пусть хоть разобьют ее в крошки.
