Голос у Ирины нежный, родной. Сейчас она бабушка совсем – хоть и милая, и красивая, – но когда-то ей, шестнадцатилетней дурочке, вручили орущий комок, названный Альбертом Германовичем Харитоновым. Так и прошла ее жизнь – в заботе о нем. А он все так же молод и красив, даже не скажешь, что ему через пару лет пятьдесят. Ирина еще не знает, что скоро Харитоновы попросят ее уйти и наймут помоложе – чтобы у Алика не было ощущения, что всякая жизнь, кроме его собственной и ему подобных, быстротечна; но даже если бы знала – уже не разлюбила бы.
Она наклоняется к нему, убирает отросшие волосы с лица. Альберт стрижет коротко виски, но макушку зачесывает назад, так элегантно видна седина. Серебристость волос у вирий в почете: говорят, каждый волос – это знания, которыми они обладают. Чем раньше поседеешь – тем, значит, умнее.
Альберт поднимается нехотя, потому что допоздна увлекался новым навьим пособием по анатомии. Этих удивительных существ стали допускать к службе и настоящему труду только ради того, чтобы как можно лучше изучить биологические данные. Медицинский осмотр хорошо изученного гибрида, например хорта, длится всего пятнадцать – двадцать минут, а уж осмотр навы, семья которой издавна привыкла прятаться, – час или даже больше. И все можно прикрыть благопристойной причиной – ты совсем не объект исследования, всего лишь должен быть всегда здоров.
Почему же хортам срок – тридцать пять лет? Ответа нет. Мысли постоянно возвращаются к этому. Ешь – думаешь, сидишь – прорабатываешь гипотезу, спишь – раздумываешь над скорейшими исследованиями…
Тапки спасают от холодного паркетного пола, махровый халат заменяет тепло женского тела по утрам. Альберт жует монотонно, никуда не торопится, хотя должен бы. В городской поликлинике все вечно опаздывают, ему лишь приходится соблюдать негласный этикет – чтобы не посчитали выскочкой. Так уж сложилось, что Харитоновы этот город отстроили (отец – великого ума архитектор, мать – декораторка высшего разряда), и потому всегда были богаты, тщеславны и знамениты. Никто не может их сменить – отцу уже восемьдесят, а его лицо едва осунулось.
Булочка сухая, но Альберт не делает замечаний. Сыр отдает химией, но Альберт его не выплевывает. Сам на себя стал не похож, совсем от рук отбился. Ему на роду написано капризничать, требовать, ожидать лучшего и быть этого достойным. Государственная поликлиника, считает мама, совсем Алика испортила.
– Неужели и сегодня тебе нужно идти на работу? – шокированно охнув, мама прикладывает цепкие белесые ногти к выгравированным ярко-красным губам. – Пятый день подряд?
– Конечно, маменька. Мне же нужны деньги на жизнь.
– Ерунда! Мы не оставим тебя на голодном пайке, как оставили нас в девяносто шестом!
Альберт, в выглаженных брюках, рубашке и джемпере сверху, приятно пахнущий остатками роскошных привезенных духов Yves Saint Laurent, так сильно напоминает отца, что мама сразу тянет к нему руку для поцелуев. Альберт покорно прижимает губы к теплой жилистой ладони, будто созданной для того, чтобы помогать своей обладательнице летать. Природа, однако, уберегла вирий от дара крыльев, и потому они здесь, в Славгороде, наряду со всеми остальными – и все же чуточку лучше каждого из них.
Отцовское дело давно погибло. Город не расширяется, дома, построенные на совесть, до сих пор стоят, и новые не требуются. Он, продолжая быть главным градостроителем, иногда закладывает пару-тройку скверов на юге города или придумывает новое укрепление для стены на границе. Именно ему принадлежала идея изолировать город так, чтобы в него нельзя было даже заглянуть. Остальные же деньги – в фондах капитального ремонта, которым управляют уже совсем другие люди. Они не заботятся о городе, только лишь грамотно раскидывают деньги между структурами – и у каждого часть оседает в кармане. Так Альберт встретился с Зильберман-младшей, дочерью одного из главных негласных властителей города.
– Хорошего дня, маменька. Передайте отцу от меня пожелания доброго здравия тоже.
На обувном рожке монограмма «Х» – резная, позолоченная. Нехилых денег, наверное, может стоить, если переплавить основание. И ручка из темного дерева – пару рублей принесет. Альберт прячет рожок под пальто, зная, что едва ли кто заметит пропажу так уж скоро, а зарплата, что он сбережет, сгодится на помощь одной-двум девушкам, чтобы раздобыть лекарства для прерывания нежелательной беременности. Таков уж его новый мир – приходится отдуваться за грехи самовлюбленных родителей и за все сорок с лишним лет жизни в излишестве и роскоши. Рано или поздно маменька и сама бы вынесла на продажу этот рожок, лишь бы получить немножко белого порошка, который, по ее заверениям, и обеспечивает ей красоту и молодость. Лучше уж на благое дело, решает Альберт. Лучше помочь «Новой волне».
