Раньше Альберт без всяких сомнений любил свою жизнь. Ему не нравились миры из кино, не привлекали вселенные из книг, не влекли фантазии из собственной головы. Материал, глина для жизни, – все, что его окружает. Родители обеспечили, построили, принесли, купили, за тебя решили – и не о чем беспокоиться. Не всем же быть недовольными! Кто-то должен принять на себя бремя беспричинного счастья и улыбаться, как дурачок, пока другие выгрызают себе саму возможность жить.
«Новая волна» Альберта переменила вмиг. Он растерял удовольствие от бесполезной работы в стерильном кабинете института, погряз в кризисе среднего ученого возраста. Non progredi est regredi[1], и оттого Альберт сам нашел свои неприятности. Подпольная помощь стала ежемесячной стабильностью, а после – еженедельной. Сейчас, на пике Славгородского гуманитарного кризиса, Альберту приходится бросать работу в поликлинике и бежать на зов своей совести. Он и с болью, и с радостью готов расплачиваться за все годы хорошей жизни, хоть так справедливости не добиться. Каждый сознательный житель Славгорода чему-то противится, с чем-то борется, и совсем скоро причин для этого не останется – вот так опосредованно Альберт поддерживает всякую задуманную кем-то революцию. Воюют ли на войне санитары, вытаскивающие раненых из-под шквала пуль? Содействуют, спасают – да, но воюют ли?
Беспокоиться о женщинах (вернее, всего об одной) – занятие глупое, излишнее, но входящее в ежедневную альбертовскую рутину. Он пишет эсэмэски со служебного телефона долго и старательно, привыкая к набору кнопками «Ильяна, как вы?», и получает в ответ лишь торопливое «Я ок». ОК – осторожно контролирую? Прижившийся у молодежи новояз ставит в ступор. Для понимания Альберта Ильяна закрыта, и анализировать, и расспрашивать ее нет смысла. Он осмелился на Восьмое марта выразить свое уважение и подарить ей цветы, вполне неплохой небольшой букет из красивых красных роз в изящной прозрачной упаковке, и от всей души пожелать оставаться все такой же цветуще красивой, однако особой радости и благодарности в ответ не получил.
«Как ситуация с Григори…» – ему не хватает символов на полноценное сообщение. «…ей?» – шикует, отправляя вторым сообщением.
Альберт не дурак и понимает, что Ильянина красота не останется без внимания других мужчин. Наверняка на всех возможных кавалеров у нее просто не хватает сил. Сам он, если нужно, подождет – еще не время жениться. Ближе к шестидесяти подумает о конкретной избраннице и определится с деталями.
– Чего стоишь? – рявкает дородная женщина большого, грузного и решительного вида. Она натолкнулась на высокую фигуру в темноте и совсем не испугалась. – Лучше делом займись!
Она всовывает в Альбертовы руки кучу ветоши, еще не перепачканной, и тянет за собой по узкому коридору подвала больницы, где тайком, оборудовав палаты наспех, разместилась операционная часть «Новой волны». Большинству бедных и обездоленных они помогают на улицах, но некоторые процедуры под открытым небом провести никак нельзя.
– Не теряйся! – продолжает требовать настойчивый голос, и Альберт старается не упасть без сил. На хирургическом столе, явно списанном в морг, разверзлась женщина в тяжелом родовом положении под множеством простыней. – Ты же врач?
– А вы разве – нет?
Женщина, исполняющая роль полевой медсестры, фыркает, рядом ее напарница – нервно хохочет.
– Соберись же, – строго говорят они. – Несчастные дети погибнут, если ты не поможешь.
Прежде чем Альберт успевает осведомиться о количестве детей, воспроизводимых на свет, он застывает от звериного крика роженицы. Одного короткого взгляда на лицо, искаженное ужасом, ему достаточно, чтобы понять, что на столе еще совсем девочка. Определить возраст сложно, но хрупкое телосложение балии сильно помешает разродиться ей самой.
– Кипятите нитки, обработайте ножницы. Подайте мне воду. Много воды.
Альберт бросается к девочке, забыв напрочь, что для начала следует представиться, рассказать о своих действиях и успокоить. Ему важнее спасти здесь и сейчас – впервые в жизни. Нет даже возможности погреметь папками в случае неразберихи, нет даже шанса урвать информацию из книги – нужно брать все в свои руки: ощупывать живот, соображать на ходу. Репродуктивный возраст балий ниже людского, и уже в восемь-девять лет их организм биологически готов к деторождению. И пусть природа приспособила эту девочку родить сейчас, самой ей этот путь дается нелегко – Альберт то и дело кривится от оглушительного крика, от которого щемит сочувственное сердце. Ни один закон, даже закон Славгорода, не разрешает прикасаться к детям – какого бы вида они ни были. Но здесь, в подвале-хирургической, врач акушер-психотерапевт не успевает думать о законах. Ему, как водится, до них вовсе дела нет – и всем присутствующим тоже.
