– Ведешь себя как собака, выглядишь как собака, а по сути, ты никто. – Кроваво улыбаясь, Герасим вытирает одинокую слезу со щеки. Может, от мороза? Может, от удара? Да кто знает, от чего способны плакать такие мужчины… – Думал, успеем поболтать о тебе, да и о дочери твоей. По кривой дорожке красавица шагает. Ну ничего, с ней-то я разберусь. А вот ты – отдыхай.
Герасим знает, что перед своей главной атакой Вэл выдержит минутку. Прикинет силы и набросится только тогда, когда Герасим развернется и пойдет обратно домой. Слишком уж хорошо Волков знает все эти приемчики, слишком уж хорошо он эту дрянь выучил. Вэл теперь тоже улыбается, думая, что наконец сведет счеты, и его семья будет в безопасности.
Закинув голову назад, нечеловеческим голосом Герасим завыл. Не вой скорее – а призыв, и на него тут же сбегаются собаки. Двое выходят из-за дома, наспех тушат сигареты, поправляют шапки и быстрым шагом идут поближе к подъезду. Со стороны посмотреть – пара гопников, может, и опасных на вид, но не для Вэла. Зильберман же схватывает на лету – думает, что теперь его очередь смеяться.
– Решил натравить на меня своих щенков? – не сдерживает он иронии и вытирает ладонью рот, который уже сочится хищной слюной. – Сима, у тебя как не было мозгов, так и нет…
– Эти? – Герасим чуть ли не театрально разводит руками и становится вдруг непоколебимо серьезным, без тени веселья и боли в глазах. – Нет, эти только дезориентируют. А вот они…
Вэл инстинктивно порывается обернуться, но поздно: первый искрометный удар приходится в то самое сплетение между шеей и плечом, со стороны артерии, – откуда по-звериному Вэл когда-то вырвал кусок мяса у Герасима. Сзади – трое пацанов, а в их мозолистых сильных руках куски арматуры и трубы.
Одеты в темное, стараются скрывать свои лица. Кулаки перемотаны ветошью, сберегая костяшки от ран. Вэл не успевает распознать, услышать и изучить каждого, лишь выпрямляется, упирая в Герасима взгляд. Вэл привык нападать, но теперь придется обороняться – дрогнув в коленях, он принимает смелую позу уверенного в себе бойца. Хорошо быть угрозой для кого-то слабого, зависимого, доверчивого, но Сима ему больше не улыбается.
– Стая… – удовлетворенно приказывает Герасим, а в груди у каждого издалека трепетно отзывается реакция на предстоящую команду. – Фас.
Спасибо, Гагарин, за возможность восстановить справедливость.
Сложно теперь посчитать, сколько дней Гриша провела в плену сначала Стаи, а затем – Ильяниного геройства. Наверняка времени прошло достаточно, чтобы с работы уволили одним днем с оглушительным выговором. Страшно ли увольнение перед смертью?
Гриша готовится морально к громогласной атаке начальника, который мощными медвежьими руками будет рьяно бить по столу. Не звонила! Не предупредила! Подвела! Наряд вне очереди! И все эти слова – нечеловеческим, воистину животным голосом, к которому гибриды прибегают крайне редко в минуты особого эмоционального отчаяния. Могут ударить – это в порядке вещей. Раньше, когда капитаном был М. (человек жалкой души и низкого роста), к особо непослушным рядовым применялись розги в качестве наказания. Сейчас даже Грише это кажется дикостью, тогда она получала сама и терпела.
Удивительно, но неизбежный выговор кажется Грише самой важной и всеобъемлющей проблемой на повестке дня. Ни о чем больше она не думает – только о коньяке, который стоит купить, и о том, где бы раздобыть настоящий копченый балык на закуску, чтобы задобрить капитана.
Руки пахнут Ильяной до одури сильно. На целый час Гриша отказывается от заядлой привычки грызть отрастающие буквально за день ломкие когти, лишь бы не возвращаться мысленно в те секунды, когда она наклонялась поближе, чтобы проверить дыхание и прикасалась губами ко лбу, чтобы узнать, нет ли жара. Сколько бы дней, лет, веков они ни провели вместе, понять Ильяну Гриша не в силах, а Ильяне никогда не постичь Гришину суть.
– О-о, пресвятая анаконда! – Сережа всплескивает руками, осуждающе осматривая Гришу с ног до головы. Он первый, на кого она натыкается ранним утром. – Ты где была? В какую жопу тебя засосало?
Сережа явно пьян – и в образе. Стразы слепят непривыкшие к такой роскоши Гришины глаза.
– Ты в очередь? – Она кивает на закрытую дверь в общую ванную и туалет. Оттуда слышен шум воды, а Сережа стоит, прислонившись к стене рядом с дверью.
– Угу. – Он безрадостно кивает, указательным пальцем поглаживая нарисованную бровь. Удивительно, как вся эта гамма эмоций вместе с макияжем помещается на его небольшом плоском лице с узкими глазами. – Лицо надо подправлять.
– А оно куда-то утекает? – Гриша хмурится. Рукой трогает свое, думает, что он снова намекает на то, что она страшная.
– Забей, дорогая, – строго парирует Рахимов, театрально закатывая глаза. – Сама-то ты откуда такая? Отвечай на вопрос, я злюсь.
