На фоне плесневелой бирюзы подъездных стен общежития его кроваво-красное платье выделяется ярким пятном. Издалека замерший в нетерпении и плотно сжавший колени Сережа и вовсе выглядит произведением искусства посреди тотальной нищеты и разрухи. Бриллиант, блестящий в щебне.
– Все вы от меня чего-то хотите, – почти обиженно подмечает Гриша и становится плотно спиной к противоположной стене. Вот они, вдвоем опять – переполненные души, запертые в необходимости ждать. – Я уже сама забываю, что со мной происходит.
– Или не хочешь замечать, – вполне резонно подмечает Сережа, хлопнув наклеенными ресницами. – Я же вижу, как ты изменилась.
– Я сидела в подвале и лежала два дня в лихорадке. Конечно, я выгляжу дерьмово. Куда мне до тебя?
– Я не про это. – Сережа клокочет горлом, выражая недовольство, и чуть слышно шипит, словно фыркает. – Ты просто нашла новую подружку и совсем про меня забыла.
– Неправда! – Гриша от обвинения вся встрепенулась и ощутила, как во рту тревожно пересохло. – Ты же знаешь, Сереж… – она стыдливо отводит взгляд, – нет у меня времени сейчас друзей искать. Тут тебя бы вытерпеть…
«Нет времени», – эхом скачет по каждой ноющей ступеньке сгорбленного усталостью позвоночника.
– Малыш (он чувствует ее расстройство и сразу тянется обвить руки хладнокровной теплотой поддержки), иногда на судьбу не повлиять, даже если линия жизни скоро оборвется. Что-то просто случается – и неуместно, и не вовремя, и некстати. Звездам у тебя разрешение спрашивать надо или что?
Эта древняя незримая мудрость роднит всех керастов с драконьими предками, в которых они перестали верить с тех пор, как Азия отказалась от них. «Эзотерик, блин», – про себя хмыкает Гриша.
Сережа наклоняется поближе, чтобы попрощаться и отлучиться в уборную, и Гриша, не выдержав, допускает оплошность и отдается слабости. Он, находясь в нестабильном состоянии, чуть пошатывается, когда вся ее громоздкость отчаяния виснет на нем, как на спасительном круге. Делать нечего – они впечатываются в стену и стоят так недолго. Любому животному приятна ласка, и даже самый хищный зверь замлеет от нежности. Сейчас Гриша сжимает Сережу покрепче, как брата, и думает, что будет очень по нему скучать в той пустоте, в которую вынуждена по доброй воле отправиться. И не боится этого признать.
Дверь ванной комнаты противно и призывно скрипит. Старик-сосед, шаркая тапками, проходит мимо и сплевывает под ноги: «Фу, педерасты… развелось тут… тараканы…» Оба сдавленно хихикают.
– Это он меня за парня принял, – объясняет Гриша.
– Скорее меня за девушку – это очевиднее. – Сережа подмигивает утешающе. – Ты прямо-таки самая настоящая женщина. И никому не должна ничего доказывать.
– Да прям! – Гриша совершенно привычно для себя смущается. Бегло оглядывает себя и в который раз делает вывод, что о своей внешности никогда в жизни не заботилась. Работающие всю жизнь женщины вынуждены заботиться о чем угодно, кроме себя самих. – Ты сам сказал, что я выгляжу дерьмово.
– Причесать, и красотка, – пытается оправдаться Сережа, раздражительность которого уже сменилась жалостью. – Я бы еще припудрил тебя и чуть подкрутил реснички…
– Спасибо, я учту. – Гриша театрально улыбается, скрывая свою обиду за смущением и иронией, и, ловко обернувшись вокруг своей оси, проскальзывает вперед Сережи и захлопывает за собой дверь.
«Ах ты псина!» – доносится из-за фанеры с облупленной краской, и Гриша усмехается самой себе в треснувшее заплесневелое зеркало. От стука двери штукатурка картинно отпадает с потолка и разбивается о стертую пожелтевшую эмаль ванны. Сереже пора выучить закон коммуналки – ни с кем нельзя сближаться, ибо стоит на секунду расслабиться, и тебя обойдут даже в очереди в туалет.
Гриша предпочла бы вражду дружбе. Когда Илля раздражала ее, воспринимать мысли о ней было проще. Да, Гриша вспыхивала – но от ярости, а не от смущения. Одежда, которую она вынужденно одолжила в чужом доме, так прочно обтянула пышную фигуру, что Рыкова чувствовала себя не иначе чем сдавленной в тисках. Стягивать ее с себя не хотелось. Гриша присела на краешек ванны и стала ждать, пока ткань врастет в нее со временем, закрывая кожу, как внешний панцирь. Что-то менять не в ее силах, для Гриши смирение – лучшая добродетель.
Ржавая вода стучит плотной струей о чугун, и Гриша, опустив лицо в ладони, упирается локтями в колени и плачет. Глаза у всех слезятся так или иначе; иногда слезам просто нужно дать волю. Специального места для регулярных рыданий лучше ванной не придумаешь – сам звук свободного потока вынуждает расслабиться и отдаться нытью и хныканью. Когда Гриша выйдет отсюда, она обязательно осудит себя за проявленную бесхарактерность и хрупкость, но пока, спрятавшись от судьбы за ветхими стенами и избавив себя от осуждения гагариновского взгляда, она поскуливает и воет, старательно искусывая губы в кровь.
