Капитан Шатунов сам поднимает руки, хотя Гриша никогда бы в него не выстрелила. Третий страхует, не хочет зазря марать руки. Демина нехотя целится куда-то мимо, не чувствуя особого желания вступать в эту междоусобную перепалку. Дед стрелял по собакам, они взвизгивали и рассыпались по кустам, поскуливая. «Так они точно тебя не тронут», – говорил он.
Но и Гриша не трогает. Она рычит, неумело держа явно не свой макаров, но нажимать на курок не торопится. Она обороняется, не нападает. Демина опускает руки – по-человечески не может заставить себя держать ее на мушке просто так.
– Оставьте ее в покое, – предупреждает Гриша, и стойка ее отчего-то уверенная, милицейская все-таки. Рука ее не гуляет, глаз метко видит, куда стрелять, если Севостьянов ринется в погоню. – Я сдамся, ладно? Она уйдет, и я сдамся. – Она щурится, стараясь сморгнуть слезы. – Только дайте ей уйти, я прошу вас.
Ноги соскальзывают со ступенек, и пару раз, стараясь заставить себя убежать, Ильяна падает – сшибает и колени, и ладони. Она не оглядывается, но слышит в подъезде гулкое эхо: «Дайте ей уйти…» – и чувствует себя обязанной бежать со всех ног, до тех пор, пока не собьет пятки, до самых складов на границе – заляжет там и сделает все, чтобы вытащить Гришу из тюрьмы. Она еле продирается на улицу, и зубы ее бьются друг об друга, сухие рыдания рвутся наружу. Только она покидает проулок общежития, на всю округу раздается выстрел.
Вороны всплеском разлетаются с деревьев к вечернему небу.
– Это же сделка с дьяволом, Сима. – Голос Поли звучит несправедливо осуждающе. – Не бери ты у Корсака деньги.
Волков кривовато усмехается, ставя старую клетчатую сумку на ее бухгалтерский стол, но старается не задеть желтоватые огрызки бумаг с теми жалкими записями, которые на складе служат, как Поля выражается на иностранном, «инвойсами» и «счет-фактурами». Будь воля Герасима, он так бы и продолжал ставить зарубки на дощечках, как древний мамонт – вот столько-то «палочек» отгружено, вот столько-то получено. Поля же, снабженная небывалой звериной волей, если уж возьмется, то и сделает все по совести. А Волков уже не умеет по совести жить.
– Чуешь? Воняет чем? – Он косится на сумку.
– Хм. – Поля принюхивается, опираясь локтями на столешницу. – Нет, ничем вроде…
– Вот именно! – Сима радостно хлопает ладонью по документам. – Деньги, Поля, не пахнут. Это тебе – на «Волну» твою.
Она растерянно смотрит на кипу истертых купюр, которыми принесенная Герасимом ноша наполнена доверху. Скептически щурится, подсчитывая примерный объем типографской бумаги в рулонах – ее и было-то мизер! – и явно подваливающее к миллиону вознаграждение. Какие-то деньги российские – и их много, это для внешнего обмена, какие-то – с гербом октябрьским, с Лениным, на хлеб славгородский, трогать их Поле неприятно, но такова уж работа. Что она сможет купить для «Новой волны»? Совесть и добросердечность в ее последователях природная, а больше им ничего не нужно.
– Я что-то перераспределю обратно в закупку. – Ей стыдно все принимать себе и отдавать на благотворительность, хоть Герасим и щедр – всегда такой. Последнюю куртку отдает детям найденным, дурак. Поля задумчиво останавливает пересчет на пятитысячной бумажке огненного цвета. – Откуда у них такие деньги? И что они попросили?
– Все тебе расскажи. – Сима присаживается на старый тканевый диван, и тот громко скрипит прохудившимися пружинами. Отворачивается от сурового женского взгляда, ей-то врать как? Выдерживает всего минуту тихое осуждающее шуршание денег. – Поль, ну какая тебе разница откуда? Дотации пришли какие-то. Взятка туда, взятка сюда, вот и дошло до Корсака. Ему нужна была бумага и растворители для печатающих головок. Мы – кроты – света белого не видели уже дня три, может, случилось что…
Герасим заведует полузаконной свалкой-складом на отшибе города. Конечно, для провизии есть свои амбары со стороны возделанных полей и Топи – там, ближе к природе, далеко отсюда. А Стая же приютилась за промышленным районом в ангарах-бараках, доверху заваленных всяким. Тыща-и-одна-хрень – так Герасим называет свой укоренившийся в нищем городе бизнес. Между высоченными полками с разнообразными припасами скачут прикормленные соратники – почти все, конечно, Стайные. Такое богатство можно доверить только проверенным, но если что, то и карает за кражи Герасим строго.
Когда деньги посчитаны и разделены между нуждами, Поля садится за планы и письменно их заверяет. Часть средств выделяет на финансирование больницы и подвала «Новой волны», чтобы у врачей была возможность продолжать действовать за спиной у власти и помогать безвозмездно. Часть средств откладывает на закупки, часть – на нужды склада и работников, и последнюю, меньшую – сует в долгий сейф-резерв на «черный день». Раньше эти деньги помещались в платке, заколотом булавочкой, но сейчас стопки купюр уже не влезают в ящик.
– Долго же они не трогают нас… – она закрывает ящик на ключ, который прячет под широкую лямку бюстгальтера. – Поэтому ни в чем им не отказываешь?
