Гриша невесело улыбается, и Альберт узнает в ее вздохе отчаявшуюся душу. Ей так хорошо знакома система правосудия, что здесь, сидя внутри нее, по другую сторону решетки, она уже знает, что ее ждет. О правде молчит, ведь последний месяц лишь подкрепляет веру в то, что смерть пугающе чужда всем. Крепко сжав зубы, она слегка давит пальцем на пулевое отверстие под ненадежной повязкой, лишь бы удостовериться, что еще чувствует боль. Значит – жива.
– Это как… измена родине? – сконфуженно переспрашивает Альберт, ковыряя свои ногти от засохшей крови.
– Хуже, Альберт Германович. – Она печально шмыгает носом, на ослабленный организм влияет сырость и холод камеры. – Я же клялась не просто исполнять гибридские законы, а блюсти их. Бороться со злом, поняли?
– Понял. – Он активно и согласно кивает, хотя шея и плечи болят от недельного сна в безумно неудобных позах. Тюремные лавки совсем не рассчитаны на его двухметровый рост. Однако Альберт искренне рад – рад разговору, рад слышать хриплый измученный голос, рад разделять нары с такой достойнейшей женщиной. – А что вы сделали со злом, если не побороли?
– Защитила ее.
Последнее, что Гриша помнит – удар входной подъездной двери и хлопок выстрела. Урывками: ослепившая острая боль и свои руки, вцепившиеся в шаткие перила до онемения. Пистолет она роняет. Мельком: Петя рвется помочь ей, капитан его держит. Все перепуганные и бледные. Агентесса нервно гладит по плечу, пока они едут в отделение, и просит не умирать. Она обещает, что все будет хорошо, и даже истерически повышает голос, когда «хорошо» не получается. «Это нападение на должностное лицо при исполнении!» – не унимается в доказательствах ее коллега, явно старший по званию и – что побеждает в любом споре с женщиной – явно мужчина. «Это глупое недоразумение», – цокает она языком. И правда, очень глупое. Опять говорит: «Держись, почти приехали, я вызову скорую», – и так воодушевленно звучат ее обещания, что Гриша верит.
Многовато Гриша за последнее время стала умирать.
– Сильно я ранена? – Гриша глуха к своему телу, не понимает степень слабости без оценки врача. Альберт теряется на секунду, но после бегло отвечает.
– Относительно своей природы… – Он хмыкает и мысленно перелистывает энциклопедические материалы про хортов. Их ткани регенерируют по сравнению с людскими втрое быстрее. Не сильно наступая на ногу, она даже сможет ходить сама, без опоры. – Тот, кто в вас стрелял, уже погиб бы. А вы живее всех живых. – И он усмехается, находя это ироничным.
– Ненадолго, – безрадостно и сухо парирует Гриша. – И теперь мне это не нравится.
– Вот как! – от несдержанной радости Альберт даже подскакивает. – Тогда я немедленно отзываю свою справку на одобрение эв…
– Это не поможет, Альберт Германович. И если честно – никогда никому не помогло бы.
Поблажку Грише не дают, и конвоиры волокут ее с крепко связанными руками, как особо опасную преступницу. Прокурорша – немного истеричная женщина-человек, бурно вещающая об истине и законе, и следователь – слишком уж спокойный мужчина-человек, только и подписывающий молча документы, – незнакомы Грише, но точно провели свою жизнь здесь, в Славгороде. Город нещадно отпечатался на их старых, некрасивых лицах, и Рыкова даже сочувственно им улыбается, когда слышит от первой: «Мера пресечения будет определена судьей, не волнуйтесь», и от второго: «Суд, надеюсь, пройдет быстро – отобедать бы…»
В комнате для свиданий ей позволяют встретиться со своим защитником. Лицо – номинальное, но кое-как окончившее юридические курсы в институте (краткие, емкие), – обычно ничем не полезное, но ярко деятельное. Вот и Грише достается экземпляр тот еще: штаны короткие, носки желтые. Вениамин Палыч, говорит. Для друзей – Веник. И обещает, что они с Гришей тоже станут друзьями.
События перед ее глазами проскальзывают калейдоскопом нереалистичных образов, и перегруженной болезненным ранением и событиями последнего месяца ей не то что говорить, дышать трудно. Скамейка под ней шатается, разваливаясь. И сама изоляционная клетка, в которой она сидит, под хорошим напором быстро поддается. По бокам от решеток стоят мальцы, недавно выпустившиеся из института – или вообще выпускающиеся только этим летом. Летом, до которого Гриша не дотянет.
Гриша сидит, опустив голову, и вечно слышит в свою сторону: «Внимание! Уважение суду! Встать! Сесть!» – и подчиняется очень нехотя, вразвалку, потому что каждое движение дается с трудом. А судья словно намеренно, видя отягчающее увечье, безо всякого сострадания – «Подсудимая, встаньте», «Подсудимая, можете сесть», «Подсудимая, подтвердите показания». И Гриша, как болванчик, покачиваясь в сторону, садится, встает и говорит – все, что положено. Не мямлит. Вениамин по-доброму кивает ей, а сам трясется как осиновый лист.
