– Э! – Пожарный к ним бежит от машины, машет руками. – Шустрее, молодежь! Сейчас запал будет!
Любопытствующая Клава семенит к нему, волоча лопату за собой. Похоже, она даже не успевает сделать полезное дело – только спрашивает и спрашивает других, но забывает спросить саму себя: «А я? Я – верю, что убийцы Григории Рыковой существуют?»
– Господин пожарный! – Ее высокий голос врезается в медвежьи уши, и пусть между их лицами разница почти в метр – от Клавы никому не убежать. – Господин пожарный, вы не могли бы ответить на парочку вопросов о текущей ситуации? Например, зачем мы жжем поля?
– А шо бы вы, дурачье, если сигаретку кинули, не полыхнуло ничего. – Он говорит это строго, и Клава даже чуть приседает. – Потому шо, если полыхнет, то город в кольцо возьмет. Уж не хочется, чтобы со спичками кто-то поигрался, а нам потом бегай по городу. Не догоним огонь, понимаешь? У нас три машины, и только одна на ходу. Пока с одной стороны потушим, уже в другой дотлеет.
– Понятно… – Клава крепко цепляется за лопату. – Вы думаете, что-то может случиться?
– Шо угодно может случиться, – он цокает языком и забирает силком у девчонки инвентарь, – одна искорка рождает костер, а из полымя – легко пожар. А пожар тушить знаешь как?
Пожарный жестом велит всем студентам собраться в одну кучу за собой, подзывает коллег и вручает Клаве палку с намотанной марлей, пропитанной спиртом. Она жечь хочет, распалять – по ней видно. Как РЁВ, как Пушкин – хочет, правда. Но когда в ее руках загорается факел бьющего вверх пламени, она не сдерживает вскрик.
– Кидай, шо ты стоишь! Вот – сюда кидай!
Клава отбрасывает от себя сверкнувший источник огня, и сухая трава недалеко от ее ног вспыхивает разом, стеной.
– Это контролируемый пожар, намеренно выпаливаем сухостой, детки, чтобы вы были живы и здоровы. – Второй пожарный разжевывает ахнувшим студентам, кинувшимся врассыпную подальше от огня. – Это хороший огонь. Он лечит землю. Пепел будет удобрением.
– А как же экосистема? Ящерки? Змеи? Гадюки – вы же про них говорили – это разве не живое? – Юля взвизгивает, когда переменившийся вдруг ветер гонит огонь к забору.
Сзади гудит насос машины, вода поступает в рукава – все наготове и ждут чего-то плохого. Кто-то из пожарных безмятежно закуривает.
– Да ладно вам. – Вынужденные экскурсоводы отмахиваются, как от надоедливых детей. – Ящерицы, змеи… жалко вам этих животин, что ли? Оно же только жрет и ползает. Жить мешает.
Клава завороженно глядит на огонь, не в силах оторваться от танцующих алых языков. А если РЁВ – это факел, а Рыкова – искорка, то как скоро разгорится пожар? Нужно записать эту мысль, пока она жива.
Вернувшись в город, Клава вступит в РЁВ сразу после заседания, где Рыковой – настоящей, живой, невыдуманной – вынесут смертный приговор. «Костры протеста пылают у здания суда», автор К. Ш. – выйдет после этого пожарища ее статья. Самиздатом, отпечатанная краской на самодельном печатном станке – ровно двести уникальных копий, силами и помощью И. З. – без указаний имен.
По всем столбам Клава расклеивает свое детище, чтобы наконец высказаться; не в маленькой провластной колонке в единственной городской газете, а народу – напрямую.
– Минута за Клавдию Ивановну Шубину, мы вынуждены в дань уважения ее признать – как бы она предпочла – обадкой. Она собрала вокруг своего стихийного мемориала сотни восхищенных читателей – как в мечтах! Вечная память… – Галия поднимает полупустой граненый стакан с мутным поминальным самогоном. Шура вторит ей, и Герасим Волков, и Аполлинария – все поднимаются со своих мест, чтобы почтить уход юной незнакомки неведомого вида.
Правда, если они все тут заодно – значит, не чужие. Дрожащим, но хорошо поставленным голосом, Галия ныне станет оповещать обо всех бедах и тяготах, с коими им придется столкнуться еще не раз. Ильяна нервно убирает волосы за уши, раскачиваясь сидя на стуле то взад, то вперед.
Этот странный, горячий, искренний журналистский труд все они безропотно признают посмертно, ведь сегодня утром (Ильяна была там! не успела, черт, выдернуть, далеко была…) Клаву убил милицейский напор. Ее маленькое, тоненькое противостояние переломили, – не заметили даже, как прошлись трактором разгона по толпе и зажевали невинных.
– Не нужно лишней жалости! Клавина жизнь прошла не напрасно, – зло вещает Ильяна. У нее теперь такой голос – хриплый, решительный, гневный. – Она навеки останется в памяти как первая жертва Славгородской революции.
– Революции? – немного испуганно переспрашивает Поля. Она не труслива, но беспокойство за близких берет над ней верх. – Сима, какая рево…
– Молчать! – Ильяна вскидывает стоящую перед ней пустую тяжелую табуретку, и звук сурового удара об пол расходится эхом по волковскому ангару. Даже самые шумные его щенки притихают под покатыми стенками, а главные действующие лица глядят на свою негласную предводительницу с нескрываемым удивлением и страхом.
