– Они сформировали целый фронт за милицейским участком по центральным улицам; они убьют Гришу и убьют еще многих, будут насиловать женщин и грабить наши дома – а тебя волнует опасность восстания?!
Герасим открывает было рот, но тут же захлопывает его, поймав суть Иллиного возмущения. Он хмурится и, превозмогая себя, не становится на защиту Полиного страха. Он любит ее и защитит любой ценой – как и всех под крышей своего склада, – но слова младшей Зильберман пробивают его не на шутку.
– У нас нет ресурса для наступления, – решительно отказывается верить в происходящее Герасим. Его изнуренное возрастом сердце колотится чаще. – И бороться друг с другом – да глупость какая-то! Мы же жили хорошо. Вот, черт вас подери, все у вас было. Мы все для вас, для молодежи, сделали. Чего вам надо еще? Чтобы вас поубивали?
Повисает неловкое молчание после волковского всполоха. Ильяне тяжело дается это вынужденное лидерство. Оттого что приходится постоянно стискивать челюсти, стираются зубы и начинают болеть от любой мелочи, даже от холодного воздуха. За собой не утащишь – вон, одни бараны, – а к нужному подталкивать тяжело, как круглый мученический камень в гору прешь. Она отворачивается от соратников и растирает пальцами виски. У нее самой мысли колючие, неправильной формы, очень противоречащие ее жизненным убеждениям – режут, впиваются, – и не нужны ей другие наставления, как можно и как нельзя.
– Я знаю, что мы не готовы. Никто не может быть к такому готов. Но это случилось! Мы все, гибриды, собрались вчера у суда, надеясь на его справедливость. Собрались сегодня на площади, веря в честность приговора. Мы! Большая, неукротимая сила. Зачем там техника, оружие, укрепления? Они должны бояться одних наших зубов!
– И клювов… – тихонько резонирует Галия, почти неслышно. Шура подбивает ее локтем.
– Эта давка – случайность, Илля. – Герасим сочувственно вздыхает и встает с пригретого стула. Поля и еще несколько стайных прихвостней поднимаются за ним – они уходят. – Но, если продолжишь так, будут жертвы еще. Ты пришла ко мне за помощью, я отказать не смог, и вот к чему это привело. – Он показывает пальцем на обрывок статьи погибшей обадки и болезненно морщится. – Рыкова с самого начала хотела умереть. Неделей раньше, неделей позже – и так и так была бы казнь. Нечестная, но осознанно выбранная смерть.
– Но протест сможет… – Прибитая к месту унижением, Ильяна почти жалобно стонет. – Сможет помочь освободить ее…
– Милая. – Поля не выдерживает ее слов и бросается вперед, чтобы подхватить болезненно опавшее вниз тело. Отчаяние, набитое в карманы брезентовой куртки, как камни тянет Иллю на пол. – Стой-стой, тихо-тихо, тш-ш… не нужно, нет, ты просто очень устала…
Ильяна и правда измучила себя до состояния критического. Шура с Галкой переглянулись, но даже сообща не смогли вспомнить, когда в последний раз она спала, ела или хотя бы меняла одежду. Казалось, что с тех самых пор, как Илля сбежала из дома, прошли не дни, а годы, и отложились они на усталом лице пыльными морщинами.
– Больше не могу. Все…
– Отвезите ее домой, – заботливо требует Поля, но Шура и Галка разводят руками – они без прав. – Да ну что ж такое!..
Ильяну суют в ближайшую машину, приказывают сидеть тихо и водитель отвозит по нужному адресу – ему приказали, чтобы ни на какие просьбы не реагировал и никуда не сворачивал. Она и не просит – тихо смотрит в окошко, даже не плачет. Стекло от горячего дыхания запотело, и Ильяна по-детски водит по нему пальцем. Она складывает миллион вариаций буквы Р, прежде чем машина останавливается у отчего подъезда.
Вэл уже оправился от травм к тому времени, как Ильяна вернулась, предав его идеалы своим возвращением к животному миру. Не зная деталей, отец легковерно принимает ее в свои объятия и целует в макушку, когда она облегченно плачет в его руки. Лавр уже спит, но он так сердится, что все равно бы не вышел к двери.
– Спасла, кого хотела?
– Нет, – совсем тихо и стыдливо отвечает она. Столько бегала и не спасла. – Только испортила все.
– Ну ничего-ничего, – Вэл гладит ладонью по дрожащей спине, – ты попыталась, даже вопреки желаниям утопающего. Это уже хорошо. Главное, что сама цела. Знаю, что ты была там сегодня. Не суйся больше, я прошу тебя… Я бы за тебя – кого угодно…
– И она за меня, пап. – Ильяна долго гнала от себя эту мысль, но с правдой смирилась, пока ехала в машине. – Она там – за меня. Казнить должны меня.
Стихийный митинг у института Брюхоненко, куда перевели Гришу для подготовки к эвтаназии после суда, разогнали силой – и быстро. Подобного в Славгороде еще не видели: цепь из людей в черной форме, в шлемах, отражающих толпу; в руках – щиты, которые становятся стеной, если люди эти толкаются сообща. Напор – давящий, плотный, душный – вытеснил всех недовольных со двора института, и некоторые из них были затоптаны этими незваными гостями. Гриша сама не видела этого, потому что у нее в палате заколочены окна. Щель для проветривания не позволит разглядеть даже и части того, что так живописно описывает ей болтливая медсестра.
