– Вот, возьми на всякий случай, для защиты, – она сует соратнику самодельные распылители-перцовки, припоминая силу обороны больницы. – Раздай это – кто захочет, пусть берет, но осторожно, ладно? Никто не должен пострадать, я вас прошу. Не в страданиях суть, поняли? – Она оглядывает еще несколько лиц, скрытых банданами, шарфами, воротниками. Замечает, что берут сумку для помощи – в ней спирт, марлевые бинты и горелки для обогрева. Она улыбается инициативе, но не успевает объяснить, как именно нужно обрабатывать раны. В одиночку координировать очень тяжело. Остается лишь кричать вслед: – Не бросайтесь в стычки сами, берегите все средства на всякий случай! Но если «всякий» случится, если!!! Бросайте и уходите, меня не ждите.
Все вполголоса поддакивают, и вереница гибридов (людей среди них точно нет) растягивается в уличной темноте. Кто-то пугается – и славно! – и отступает. Но большинство смело тянутся за сказанным приказом. Ильяне все неприятнее становится отдавать указания, и самой непослушной последовательницей для себя оказывается она сама. Действия простые, и ожидаемый результат – тоже простой. Деревянные ноги поскрипывают, не двигаясь с места. Незнакомая девушка (Ильяна зовет таких «залетными борцами за неизвестность») подталкивает ее – по-балийски, бесстыже – мол, ну что ты стоишь? Иди! Тебя ждут.
Она благословенно кивает оставшимся на шухере у двери, а потом все-таки подтягивает к себе нежданно ближайшую соратницу, обнимает и благодарно целует ее в щеку.
Иногда просто хочется понять, что ты на правильном пути.
– Ты мне так и не рассказала… как погиб твой наставник?
Ильяна подтягивает ноги к груди и чудом умещается на небольшом табурете. Гриша передает ей стеклянную пепельницу, та ставит ее на подоконник. Проверяет пальцем пересохший грунт единственного на кухне домашнего цветка, недовольно цокает языком и поливает из бутылки питьевой водой – ее нынче мало, но растение – живое, а жить хотят все. Все ли?.. Пламя парафиновых свечей дрожит, Рыкова громко вздыхает. Она топчется вокруг правды, не желая подымать воспоминания из глубоких подвалов памяти, но Ильяна с ней честна всегда – зачем ей обманывать? – и вопросы ее прозрачны, но припорошены пеплом, который она стряхивает с сигареты.
– Незаслуженно и случайно. – Гриша запивает чаем сухость в горле. С Ильяной она полюбила эти кипяченые отвары – что уж, с ними разговоры и правда приятнее. – Я мало что помню. Бывают же моменты, когда ничего, кроме боли?
– Бывают. – Ильяна, играясь, водит ладонью над огнем. Ладони жжет, но не обжигает – она вовремя одергивает руку. – Шальная пуля?
– Откуда ты…
– Заслонил тебя, ох! – Ее голос делается жестче, сквозит осуждение. – Ну, надо же. Как опрометчиво.
– Илля, прекрати, ну пожалуйста… – Гриша хочет заслонить уши от неприятных слов руками, но они привязаны к чему-то невидимому. Ей приказано слушать от начала и до конца. От случайно увиденной листовки год назад, до этого неправильного, искаженного, обожженного сна.
Ильяна подносит свечу прямо к носу, попутно подпаливая что-то – пыль? сигарету? волосы? – и Гриша старательно отворачивается от пламени, настигающего везде, куда ни повернись.
– Рассказывай. Рассказывай все.
– Я не могу!
– Я помогу. – Она заговорщицки улыбается и тушит свечу своим резким выдохом, но запах гари только усиливается. – Это был какой-то идиот, воришка, кто-то из наших, – она имеет в виду свой вид, прославившийся многими хулиганскими делами, – да? Слишком красивый, чтобы загреметь в тюрьму, такова уж природа. Стелиться никто ни под кого не хочет. И что дальше?
– Хватит! – Гриша старается раскачаться на стуле, но зафиксирована она добротно. В ноги врезаются плотно завязанные жгуты, какими привязывают буйных. – Отпусти меня, я умоляю…
– Сама рвись! Говори – ну, выхватил он пистолет – из чьих рук?
– Я не знаю! Я потеряла бдительность, ясно?! Не должна была отвлекаться – но отвлеклась! Это моя ошибка! Он должен был попасть в МЕНЯ!
Ильяна почти презрительно плюет Грише под ноги и оставляет ее в комнате одну. Уже не на кухне – в пустом черном кубе. Предчувствие надвигающегося сюда дыма становится нестерпимым, и тело Рыковой заходится во взволнованной конвульсии – она дергается до ссадин, лишь бы высвободить ноги, но упирается в одно и то же препятствие – не хватает силы духа и сопротивления для действенного рывка. Руки ее почти свободны, но ладони отцепить от стула не получается; ногти ломаются о твердый металл.
– Вернись, Илля! Пожалуйста, помоги! – Но вместо внятных слов одно только мычание. Она плачет, от жары слезы мешаются с потом, и дышать глубокими рывками не получается – горячий воздух саднит горло. Гриша умирает – горит и не может спастись. Но хочет! Гагарин свидетель – ее лодыжки кровоточат от впившихся в них колючих пут, белые костяшки пальцев от хватки немеют, а голова раскалывается от страха.
