— Присаживайся и сразу начнем!
— Клянусь Моисеем, я не понимаю тебя!
— Скоро поймешь и без Моисея и без талмуда, если только ты не оставил свой разум у прекрасной Сарры!
— Ты в хорошем настроении, Эпафродит! Я не обижаюсь!
— Послушай! Время идет!
Он повернул песочные часы.
— Заступает вторая полуночная стража. Я спешу! Ты молод, Абиатар, решителен, и я часто удивлялся таланту, с которым ты совершаешь сделки. Поэтому я уважаю тебя, поэтому-то и призвал тебя. Согласен ли ты купить у меня дом, пристань, сад, — короче, все, кроме меня самого. Я слишком старый товар, и тебе ни к чему!
Абиатар меньше бы изумился, услышь он, что Феодора уходит спасаться в пустынь. Желание Эпафродита продать лучший торговый дом в Константинополе было непостижимо.
— Не шути со мной, Эпафродит! Я работал до полуночи, устал, и мне жаль ночи и отдыха.
— Не трать попусту слов! Отвечай!
— Согласен!
— Вот купчая с ценами до мельчайших деталей. Прочти и подпиши, если ты согласен. Если нет, скажи сразу, я продам другому!
Бледное лицо гостя вспыхнуло, когда грек развернул перед ним большой свиток. Он углубился в цифры, глаза его взволнованно перебегали со строки на строку. Эпафродит не обращал на него внимания. Он погрузился в созерцание тонкой песчаной струйки в часах.
— Подписываю! — оживился Абиатар, прочитав свиток. — Но что с шелком? У тебя его немало, а в купчей ничего не указано.
— Под моей крышей нет ни клочка. Все продано.
— О-о-о! — поразился Абиатар.
— Ну, хорошо, подписывай. Но прежде поклянись мне предками, иерусалимскими храмами, могилой и прахом Авраамовым[107], что не обмолвишься ни словечком, пока я не исчезну.
— Говоришь загадками, Эпафродит.
— Клянись!
— Клянусь!
— Теперь подписывай! Но дату купчей, которую я не поставил, отодвинем на год назад!
Снова удивился Абиатар.
— Торопись, или я продам другому!
Абиатар расписался и поставил дату, которую просил Эпафродит. Тот, в свою очередь, поставил подпись, свернул свиток и отложил его в сторону. Потом вынул чистый папирус, положил его перед евреем и стал диктовать:
«Эпафродиту, пресветлому господину. Поскольку я намерен занять дом, который купил у тебя год назад, пожалуйста, прими меры, чтоб я мог через месяц поселиться в нем. Абиатар».
— Готово. Твое письмо я спрячу вместе с купчей. Когда ты получишь ее, отсчитывай деньги — и на следующее утро дом будет пуст. Но помни, ты поклялся молчать! Иди!
Абиатар оторопело стоял, ему хотелось еще что-то сказать, но грек махнул рукой, и он распрощался.
Сев в носилки, Абиатар потирал руки от радости, что отныне будет первым купцом в Константинополе. Но тут же он, правда, задумывался и с опаской бормотал про себя:
— Тайны, какие-то тайны!
Эпафродит тоже радовался. Повернувшись в сторону дворца, он поднял сухую руку и произнес:
— Приходи, августа, приходи за шелком! Возбуди против меня иск, чтоб забрать дом и мое золото! Понравились тебе мои сады, порезвиться в них захотелось. Ха, вероломная! Ты думала, что вы, самодержцы, забрали у нас, греков, и мудрость нашу! Есть еще кое-что в наших седых головах, хватит, чтоб разорвать твои сети, как паутину, проклятая!
Эпафродит разгорячился, его глаза полыхали огнем, он быстро скользил по гладкой мозаике.
«Я многим пожертвовал, — думал он, — тысячи золотых монет канули в море, я выбросил их, как гнилые плоды. Но у меня достаточно денег, чтобы прожить спокойно и без забот до самой старости, чтобы возлежать на коврах более прекрасных, чем у августы, чтобы услаждать взгляд более драгоценными произведениями искусства, чем те, что есть в Большом дворце. Да я пожертвовал бы и этим, я спал бы на голых досках, только бы умереть с уверенностью, что злобная змея побеждена. Я спас от нее шелка, сохранил дом, теперь речь идет об Ирине и Истоке и, конечно, обо мне самом. Для побега нужны хорошие кони, славинам понадобится оружие. За одну ночь мне этого не достать. Восемь дней, лишь восемь дней надо мне от судьбы, а потом я лягу и скажу: „Конец! Пусть приходит великий день, и вечная осень накроет меня. Теперь приходи! Эпафродит с радостью приветствует тебя!“»
Пока он обдумывал детали побега, на море засверкали первые лучи зари. Вдруг он услыхал во дворе какой-то шум.
— Исток вернулся!
Грек вышел навстречу юноше в перистиль, думая переговорить с ним о лошадях и оружии, которыми следует снабдить всех, кто вместе с ним пойдет через Гем.
Ступив на мраморный пол под тонкими коринфскими колоннами, он услыхал посреди двора громкий смех. Толпа рабов сгрудилась вокруг кого-то и весело хохотала. Сквозь смех слышались струны, хриплый голос пел озорную песнь.
Эпафродит разгневался. В такие минуты, когда решается его участь, рабы орут и веселятся. Быстрыми шагами он подошел к ним.
— Псы! — раздался его крик.
Люди склонились в ужасе, колени у всех подогнулись.
— Прости, господин, прости, смилуйся над нами! — в один голос умоляли они.
Над коленопреклоненной толпой в сером сумраке утра поднялась расплывчатая фигура в длинной одежде.
— Эпафродит, светлый господин, Радован приветствует тебя!