Мрачное лицо купца прояснилось, когда он увидал пошатывающегося Радована. Он ласково поздоровался с ним.
— Откуда ты, старик? Ни свет ни заря уже во дворе?
— Не понять тебе певца, ты почиваешь на своей постели и ужинаешь за своим столом; не понять тебе его. Осколком звезды падает он на землю. То на севере, то на юге. Вот что такое певец, господин!
— Почему ты не пришел вечером? Ведь сейчас стража не должна была отпирать ворота?
— Я пришел бы вечером, господин, наверняка бы пришел. Но изнемог от ужасной жажды. И тогда нашлись добрые люди и сказали мне: садись и пей с нами, сыграй и спой. И я сел и пил, играл и пел, так что у меня пальцы заболели, и струны расстроились, и горло мое потрескалось, как подошва на утомленной ноге. И тогда я сказал: хватит с тебя, Радован! Поднялся я от стола, ушел и прислонился к твоим воротам. Не стучал я в них, не барабанил, клянусь богами, я не делал этого. Но пришли твои люди, с носилками пришли, и Нумида узнал меня, окликнул, открыл ворота и привел меня во двор. Хорошие у тебя слуги, господин, прости их!
Грек махнул рукой, испуганные рабы встали.
— А сейчас я иду прямо к своему сыну Истоку. Важные у меня вести для него.
— Истока нет дома. Он в карауле.
— Его нет дома! Нечего сказать, хороший сын, отец приходит, а его нет дома! — устало проговорил Радован.
— Ты утомлен, Радован, тебе не грех отдохнуть. Нумида, проводи господина в его комнату. Когда ты проснешься, твой сын будет сидеть возле тебя.
— Быть по сему. Мудры твои слова. Отдых сейчас мне очень кстати. Пока я ездил на твоих золотых — хорошо ездилось, лучше быть не может. Да назад идти тяжеленько пришлось!
Радован оперся на Нумиду и пошатнулся.
— Крепче держи меня! Глаза у меня слабые! Погоди! Еще кое-что надо. Эпафродит, господин мой, ясный господин! — вопил Радован вслед Эпафродиту, исчезнувшему под аркой.
— Чего ты хочешь, отец?
— Прикажи дать мне глоток вина! В кабаке было очень скверное. Твое лучше. Я хвалил его повсюду.
— Только скажи Нумиде, он твой раб!
— Спасибо, господин, спасибо!
Тяжело опираясь на раба, Радован заковылял по двору.
Ирина проснулась. Светильник давно догорел, с моря наплывал белый день. Она быстро встала, мягкие локоны рассыпались по лицу. Она убрала их со лба. Разочарованно оглядела комнату.
Нет, нет Истока! А ведь ей казалось, будто он всю ночь сидел возле нее, будто она разговаривала с ним, будто он рассказывал ей забавные истории о жизни славинов. По безбрежным лугам ходили они за стадами овец, отдыхали в темных лесах. На ветках под солнцем свободы пели свободные птицы. Исток был могуч и уважаем, она — любима и почитаема. А теперь его нет! Он обещал вернуться, рано вернуться. Солнце уже играет с волнами, а его все нет.
Ирина испугалась. Страшные предчувствия сжали сердце. А вдруг Асбад… Феодора… Во дворце Исток был в полночь. Если они собирались ее погубить, если для этой цели наняли разбойников, то почему бы не найти их и для Истока? Он сильный, он герой. Он спас ее, но спасется ли сам? Если он пал в бою, он пал за нее…
Затрепетало нежное сердце девушки, задрожала она всем телом, по щекам побежали слезы, она зарыдала и в отчаянии упала на подушку.
Всхлипывая, Ирина шептала молитвы, умоляя Христа спасти, сохранить его, смилостивиться над ней…
Постепенно она успокоилась. Вытерла глаза.
«Зря это я, глупая, — раздумывала она. — Чего я плачу? Он ведь уже приходил. Я душой почувствовала это во сне. Тихонько приподнял полог, посмотрел на меня и ушел. Не разбудил меня, пожалел, добрый. И сейчас он придет; скоро дрогнет занавес, огненные глаза устремятся на меня. Я подожду его. Наши взгляды встретятся. И он прочтет в моих глазах, как я ждала его, как тосковала по нему и боялась за него. Я расскажу ему, как я плакала, а он засмеется, погладит меня по голове, поцелует в глаза. И скажет: „Соловушка мой, чего ты боишься?“»
И в самом деле шевельнулись тяжелые портьеры у входа. Ирина задрожала от счастья. Пришел Исток!
Но вместо Истока она увидела маленькие глазки Эпафродита.
— С добрым утром, светлейшая госпожа!
Низко, дворцовым поклоном поклонился ей старик.
— Приветствую тебя, добрый господин! Где Исток?
— Уехал в казарму; высокий чин принес ему много забот и дел. Он скоро вернется.
— Но ведь он уже был здесь? Я во сне чувствовала, что был.
Грек, не задумываясь даже на секунду, солгал, чтоб не испугать девушку.
— Конечно, был. Как может улететь голубь, не попрощавшись с голубкой?
— Ах, а я думала, что его не было, что с ним случилась беда во дворце!
— Любовь видит ночь там, где сияет ясный день!
— Какая я глупая! — Ирина закрыла лицо руками и весело рассмеялась.
— Прошу тебя, светлейшая, не покидай комнату. Эпафродит — твой самый заботливый слуга. Ты ни в чем не потерпишь нужды, дочь моя. Но наружу, милое дитя, нельзя выходить. В Константинополе всё видит, всё доносит, глухие стены и те слышат!
Эпафродит торопливо поклонился, занавеси сомкнулись, и его голова исчезла.