— Идем, Кирила, моя единственная, прочь от могил, где зарыто мое счастье. Он спасен, он покинул меня, потому что был вынужден, но он никогда не забудет меня. Моя вера в него безгранична. Идем, господь не оставит нас.
Она сделала шаг, колени ее подгибались.
— Ты не в силах идти, дочь моя! Боль огромна, и тело твое слабо. Куда ты пойдешь?
— Домой, в Топер, к дяде. Побираясь, дойдем мы с Кирилой до дома, убогие сироты, и господь, пославший ангела проводить Товия, будет сопутствовать и нам, покинутым и несчастным. Моя надежда крепка.
— Ты не можешь так идти! Я дам тебе экипаж, самый лучший свой экипаж и надежную охрану.
— Велика твоя доброта!
— Мала для тебя, мой ангел! Идите пешком к Адрианопольским воротам! За ними вас будет ожидать экипаж. Я пошлю самого скорого возницу и охрану. В Фессалонике у меня есть дела. Вы доберетесь до Топера безопасно и удобно.
— Сделай так, господин, господь вознаградит тебя сторицей! А то госпожа обессилит и умрет в дороге! — Кирила упала на колени перед Эпафродитом.
Ирина шла среди распустившихся цветов, сама увядший цветок.
Эпафродит смотрел ей вслед, горечь наполняла его душу, и он простер руки, шепча:
— Будь благословенна, святая!
Вскоре одетая в тунику рабыни Ирина вместе с Кирилой направилась в город к Адрианопольским воротам.
Так велел Эпафродит.
Воины не обратили внимания на двух рабынь, вышедших из ворот.
Час спустя после их ухода со двора выехала повозка, нагруженная тканями и кожей для фессалоникского купца. Солдаты осмотрели ее; не вызвав подозрений, она беспрепятственно покатила по Месе. Позади скакали шесть всадников.
Миновал полдень. Из дворца никто не приходил: ни Асбад, ни квестор. Эпафродит сидел на диване в небольшой комнате и раздумывал о своей суровой судьбе. Поразмыслив, он простил Истока. «Может быть, на него напали, и ему пришлось мечом прокладывать себе путь! Славины, которые якобы убежали, помогли ему спастись. Ирина верит в него, верит в его верность, бедняжка! Как безжалостна судьба, разлучая сердца, так любящие друг друга. Проклятье господне на тех, кто это устроил!»
Тьма сгущалась, из дворца по-прежнему никого не было. Эпафродит успокаивался. «Шелк спасен, Исток спасен, Ирина спасена, мой долг выплачен». Он вспомнил о Радоване и послал за ним.
Певец ничего не знал. Он бездельничал целый день, валялся на ковре, усердно беседовал с кувшином, настраивал и проверял струны на лютне; услыхав о случившемся, он обрадовался.
«Течет все-таки в нем кровь певца, — весело подумал он. — Певец увидит, полюбит, запоет… и потом идет себе дальше, позабыв обо всем».
Грек укорял его в бессердечии. В его жилах струилась иная кровь. Его племя десять лет сражалось из-за женщины — прекрасной Елены.
Пока они беседовали, распивая греческие вина, закутанная фигура скользнула в комнату.
— Спиридион! — моментально узнал его грек. Евнух испуганно смотрел на Радована, не осмеливаясь раскрыть рот.
— Не бойся, говори свободно!
— Господин! Исток, магистр педитум, твой опекаемый, находится в каземате под императорским дворцом, оттуда никто пока не выходил живым на божий свет.
У Радована выпал бокал из рук и разбился вдребезги о мозаичный пол. Закричав, старик повалился навзничь. Эпафродит вздрогнул, ледяной ужас сковал его душу. Закусив губу, он выругался:
— Ты победила, ехидна проклятая…
Ночь стоит над Константинополем. Низкое небо густо усеяно звездами. С площадей ушли последние гуляки. Кругом холодная тишина. Лишь из кабаков на берегу Золотого рога доносятся крики и песни, звучат струны и бубны. Но это далеко. Вопли пьяных солдат и голытьбы не тревожат патрикиев в золотых дворцах. Все окна спят.
Лишь в императорском дворце светится окошко. Железный Управда не ведает покоя.
Он сидит один, без силенциария, весь уйдя в груды актов и протоколов. Со всех концов империи стекаются свитки, ливень миллионов наполняет опустевшую казну с тех пор, как божья мудрость озарила августу: шелк — державная монополия!
Прежде всего Управда принялся за константинопольских купцов. Самых именитых и крупных из них он знал лично или хотя бы по имени. И теперь, разбираясь в бумагах, поражался их богатству. Ему и во сне не снилось, что в одном только Константинополе столько денег таится в шелке. Купцы, которых он считал нищими, бедняки, которые ходили пешком, а во время войны жаловались, что не в силах выплатить налога, эти жулики вынуждены были теперь передать квесторам в государственную казну огромные богатства. Лицо Юстиниана было ясно, в глазах светилась радость. Словно зачарованный, он не сводил взгляда с многозначных цифр, изредка посматривая в окно на строящиеся купола храма святой Софии и бормоча слова благодарности господу, который через жену внушил ему мысль об этой священной постройке.