В тот же день Радован плакал, как ребенок, и стенал в перистиле перед Эпафродитом:
— Спаси его, всеми богами умоляю тебя, Христом богом, спаси! Освободи Истока, выкупи его золотом. Я навеки стану твоим рабом!
С того момента, как Эпафродит и Радован узнали от Спиридиона о том, что произошло с Истоком, они тенями блуждали по саду. Радован от горя катался по траве и не переставая рыдал. Кубок вина оставался нетронутым в его жилище. Эпафродит бросил все дела, молчал, не отдавал никаких распоряжений рабам. Лоб его покрылся такими грозными морщинами, что челядь в страхе сторонилась его. Но напрасны были страх и опасения. Он никого не наказывал, не бранил. Все, казалось, стало ему безразлично. Раньше, бывало, дух его был настолько непоколебим, что он, наверное, сел бы играть в кости с тюремщиком накануне своей казни. Но победа императрицы так потрясла его, что смерть стала казаться избавлением в сравнении с переживаемой болью. Со стоическим спокойствием, в оцепенении ожидал он, что вот-вот появятся палатинцы, займут дом и отведут его в темницу.
Миновала неделя — никто не появлялся. Угнетенное состояние стало проходить. И вдруг Эпафродит ожил, словно лед его души нечаянно растаял на солнце.
— Радован!
Он позвал певца, лежавшего у подножия пиний и в совершенном отчаянии призывавшего на помощь богов.
— Радован, идем в перистиль. Думается мне, что на востоке занимается заря.
Радован последовал за ним, с трудом сдерживая слезы.
Когда они подошли к журчащему фонтану, грек заговорил:
— Радован, я ожидал палатинцев. Их нет. Это хороший признак. Месть Феодоры утолена. И потому засиял свет на востоке моей надежды. Может быть, я спасу Истока.
— Спаси его, богами прошу, Христом богом, спаси! — бросился перед ним на колени старик.
— Печаль моя и любовь к твоему сыну столь велики, что я все сделаю для него. Успокойся, не плачь! И ни шагу отсюда. Луч света вспыхнул в моей голове. До сих пор в ней царил мрак. А теперь я попытаюсь.
— Спаси его, спаси его! — бормотал старик, и по бороде его струились слезы.
В этот момент Нумида доложил, что пришли судебные асессоры императора. Следом за ним явился претор фискалис[110] и возвестил, что высочайшим двором Эпафродиту предъявлен иск. Поскольку совет судей уповает на то, что будет доказана его невиновность, сам Управда желает ускорить течение дела. Он же, Эпафродит, остается на свободе — in custodia libera[111].
С послушностью наилояльнейшего верноподданого принял Эпафродит сообщение претора и ответил, что немедля наденет траурную одежду обвиняемых, которую он надеется, опираясь на неопровержимые свидетельства своей невиновности, сменить вскоре на торжественную столу оправдания. Претор повторил его слова, с достоинством поклонился и сказал:
— Excellens eminentia tua[112], да свершится справедливость!
— Уповаю на Христа и на тебя, sublimus magnificentia![113]
И они простились, как того требовал утонченный этикет чиновного Константинополя.
Эпафродита удивил этот визит, но не лишил самообладания.
Снова воспрянул он духом. Как отдохнувший орел, расправил крылья.
«Ты, Феодора, видно, испытываешь усталость от победы, как я от поражения. Теперь ты купаешься в сладостном мщении. Твоя рука потянулась ко мне, но Эпафродит постарается отсечь эту руку».
Он громко хлопнул в ладоши. Раб склонился у его ног.
— Седлай коня, Нумида. Быстро!
Взлохматив волосы в знак скорби, он переоделся, набросил простой дорожный плащ и поехал через весь город к казармам.
Смеркалось, когда Эпафродит вернулся. Лицо его было ясно, глаза горели, на щеках играл лихорадочный румянец. Он разыскал Радована.
Тот, сгорбившись, упершись локтями в колени, сидел в комнате Истока. Глаза его были печально устремлены в мраморный пол.
На столе нетронутой стояла еда и кувшин с вином.
Увидев Эпафродита, старик вскочил, заломил руки и воскликнул:
— О господин!
— Почему ты не ешь, почему не пьешь?
Грек взял кувшин и отпил из него немного.
— О господин, господин, как мне есть и пить, когда печаль перехватила мне горло! Целый день тебя не было; сто раз я спрашивал о тебе Нумиду, богами клянусь, сто раз, может быть, даже больше. Но тебя все не было. И когда пал мрак, я совсем отчаялся, и страх проник в мою душу. «Неужели и ты, господин, попался, — подумал я. — Неужели и тебя схватили?» Погас последний луч надежды; сердце мое, казалось, утонет в слезах.
— Надейся, Радован!
— Надеюсь. Ибо вижу надежду на твоем лице.
— Я не терял времени со славинами.
— С солдатами?
— Двадцать отборных воинов будут готовы завтра в полночь…
— Вызволить Истока?
— Бежать с ним! Вызволю его я сам.
Радован упал на колени и обнял ноги Эпафродита. Растрепанная борода его тряслась, глаза были полны слез, всхлипывая, он повторял:
— О господин, о господин!
— Вставай, ешь и пей! Потому что тебя ждет тяжелый путь. Воины помчатся, как ветер. Кони уже куплены, отличные кони, императорским скакунам их не догнать.
Радован с трудом поднялся и потянулся к руке торговца, чтобы поцеловать ее. Эпафродит отдернул руку, показал на стол: