— Смрад там страшный, светлая августа!
— Открывай! — нетерпеливо крикнула она.
Засов скрипнул, дверь отворилась, изнутри потянуло затхлостью.
— Дай факел, и уходите оба.
Трясущейся рукой евнух передал ей факел и покорно вышел вместе с тюремщиком.
Глаза Феодоры сверкали, как два уголька. Твердо ступая, она спустилась по шести истлевшим деревянным ступенькам. Встала на земляном полу. Свод был такой низкий, что она коснулась его головой, — волосы сразу стали влажными.
Факел осветил смрадную яму. Взгляд женщины искал жертву.
В углу сидел Исток в короткой тунике, словно животное, — на цепи, привязанной к шее и прикованной к кормушке. Руки его были зажаты за спиной толстыми скобами, соединенными цепью с тяжелым камнем. Из кормушки торчали тощие хвостики зелени и огрызки репы.
— Ну как поживаешь, магистр педитум? Поздравляю! — демонически засмеялась Феодора.
Цепь загремела и натянулась. Исток повернул голову, узнал Феодору и заскрипел зубами. Волосы его слиплись от крови — глубокую рану нанесли ему те, кто по приказу императрицы ночью арестовали и связали его.
— Помнишь, как ты оттолкнул августу, как пренебрег ее любовью и назвал ее прелюбодейкой?
Исток молчал.
— Или у тебя дух захватило, варвар? Теперь-то ты понял, что значит императрица и что значишь ты, презренный червь, варварская собака?
Мускулы напряглись на руках у Истока, тяжелая цепь звякнула, но он по-прежнему молчал.
— Напрасно стараешься, все равно не порвешь! Скованное мною держится веками! Что, скучаешь без монашка Ирины? Ха, ха, ха, странно, — варвар, язычник, и полюбил христианского монашка. Руки у тебя так и чешутся обнять ее, а августу задушить? Ну ничего, потерпи немного, Асбад ее утешит.
При этих словах воспламенилась душа Истока. Ирина в руках Асбада! Жутко загремели цепи, и Феодора вздрогнула от страха: как бы не лопнули! Но сила уступила железу. Тогда юноша повернул голову, с бесконечным презрением посмотрел на Феодору и плюнул ей в лицо.
— Блудница! Бесстыдница! Христос, твой бог, о котором рассказывала мне Ирина, низвергнет тебя в самое пекло, клятвопреступница! Последняя собака у варваров заслуживает большего уважения, чем ты, сидящая на троне!
Кровь закипела в сердце Феодоры. Позабыв о своем сане, о том, что она женщина, императрица бросилась к Истоку и, побледнев от гнева, ударила его кулаком по голове. Черная струйка брызнула из чуть затянувшейся раны. При виде крови на лице пленника и на своих руках Феодора вдруг почувствовала, что задыхается, и, не в силах вымолвить ни слова, бросилась вон из темницы. Швырнув в лицо евнуху факел, она бежала так, что он с трудом поспевал за ней. Из всех углов, из всех закоулков, чудилось ей, вставали тени, и это множило их крик: «Блудница, бесстыдница! Христос, твой бог, низвергнет тебя в пекло!» Тысячами эриний казались ей тени, отбрасываемые трепетавшим пламенем.
Задыхаясь, она вбежала в комнату — плащ в дверях соскользнул с ее плеч — и бросилась на мягкое сиденье возле светильника. Огоньки его выглядывали из золотых чаш и снова прятались, как будто им становилось страшно при виде крови невинной жертвы на руках августы.
На другой день Юстиниан беседовал с Феодорой.
— Мудрейшая, что ты думаешь о торговце Эпафродите? Квестор не обнаружил у него ни куска шелка.
— У кого? У Эпафродита?
— Да, мой светлый ангел!
— Ложь! Ложь! Эпафродит обманывает всемогущего самодержца!
— Обыскали его склады и дом.
— Грек все закопал в землю!
— Но ведь до сих пор он был честен. И щедр к государству и двору. Обильны были его дары.
— Он отводил тебе глаза, светлейший! Швырял нам крохи!
— Стало быть, ты полагаешь, он обманывает императора?
— Обманывает, поверь мне, обманывает. Начни дознание против него. Конфискуй у него все, если не найдешь шелка. Арестуй его!
— Спешить нельзя. Это противоречит моему Кодексу справедливости. Народ воспротивится этому. Начнется смута, если я ни с того ни с сего арестую его.
— Не бойся смуты! Вспомни восстание «Ника». Кто испугался тогда? Ты, деспот, и полководец Велисарий! Феодора не испугалась. Я требовала крови, я не желала покидать трон, и кто победил этот сброд, скажи?
— Ты, могущественная, только ты. Если б не ты, Юстиниан скитался бы сейчас на чужбине, как испуганный заяц.
— Так не опасайся сброда, арестуй Эпафродита!
— Сброд не страшен мне, раз ты рядом, но я опасаюсь несправедливости. Поэтому я велю учинить строжайшее дознание против Эпафродита, а сам он пусть ходит на свободе, пока мы не разберемся во всем подробно, как полагается по закону.
— Ты совестлив, как невинная девица. Ты апостол и божий святитель… Впрочем, поступай по совести, но не теряй времени, ведь грек однажды уже улизнул от тебя!
Перед глазами Феодоры вдруг возникла черная струйка, стекавшая по лицу Истока — невинного арестанта. Вся ее дьявольская природа не смогла подавить ужаса при мысли о том, что вот теперь она преследует и невинного Эпафродита, никогда не жалевшего золота на нужды двора. И, перестав настаивать на аресте грека, она крепко обняла Юстиниана.
— Поступай по совести, апостол, святитель божий!
И Юстиниан поступил по закону.