В страхе перед Эпафродитом и в то же время осмелев под защитой могущественного грека, он быстро повел обоих по мрачному лабиринту коридоров, лестниц и кривых переходов к последней двери, которая вела в жилище тюремщика.
Здесь Спиридион остановился.
— Господин, ты заколдуешь тюремщика?
— Нет, его не могу.
— Мы пропали! — застонал евнух.
— Открывай! — приказал Эпафродит.
— Пропали, пропали! — причитал евнух и быстро крестился, отодвигая засов.
— Зажги факел!
Нумида высек под плащом крохотный огонек и зажег факел.
Спиридион указал пальцем на вход и, весь дрожа, сжался у стены за влажным от сырости столбом.
— Я подожду, я подожду, идите одни!
Нумида ударил в дверь.
— Открывай!
— Нет, никому.
— Великий властелин земли и моря приказывает тебе!
Серая физиономия тюремщика появилась в дверях, освещенная светом факела. Эпафродит распахнул плащ, и тот остолбенел, потрясенный сверканием роскошного одеяния.
— Ты большой человек, — поклонился тюремщик, — но ты не самодержец! Не могу.
— Читай!
Эпафродит извлек из серебряной трубки пергамен с подписью Юстиниана, содержащий императорское дозволение видеть Ориона.
Плохо умел читать тюремщик, однако руку деспота он узнал.
— Он поклонился до земли и снял ключи.
— Чтоб ты не сомневался, вот тебе еще одно доказательство! Узнаешь перстень?
— Августы? — разинул тот рот и поклонился снова, на сей раз перстню.
Заскрипели резные ключи, загремели засовы, завизжали первые двери, заскрежетали вторые и третьи.
— Только ты, господин, иди один, о нем, — он указал на Нумиду, — не написано.
— Хорошо, пойду только я, — ответил Эпафродит и взял факел у Нумиды, многозначительно посмотрев на него.
Душа грека замерла от волнения. Тонкий нос его даже не ощутил жуткого смрада, хлынувшего из темницы. Один шаг до победы, одна минута, быстрая и решающая. Эпафродит вдруг почувствовал силу в своей старой и дряблой руке, он готов был схватить нож и вонзить его в грудь любому, кто встанет на его пути.
Увидев Истока, грек побледнел. Губы его задрожали, глаза защипало от слез. Грохнула цепь — это Исток шевельнулся, чтоб посмотреть на вошедшего. Тьма была в его глазах, жалкое безумие отражалось в них.
Эпафродит встал посреди темницы, факел трепетал в его руке, он не мог выдавить из себя ни единого слова.
В этот момент за дверью раздался шум, на пол рухнуло что-то тяжелое. В темницу вбежал Нумида, его туника была в пятнах крови.
Исток встрепенулся, он узнал Нумиду, узнал Эпафродита. Сложив на груди окованные руки, он поднялся и глухо, как из могилы, произнес:
— О боги! Спасите меня! Помогите, молю богом вашим Христом!
Когда Нумида увидел своего любимого господина, прикованного к кормушке, разглядел его изможденное и потемневшее лицо, он зарыдал во весь голос, повалился к его ногам и стал целовать окровавленные лодыжки, рассеченные железной скобой.
— Быстрей, Нумида! — командовал Эпафродит.
Привыкший к шелку и бархату, к мягким перинам и благовонным покоям, грек опустился на колени в нечистоты возле Истока. Нумида извлек из-за пазухи и проворно размотал сверток со стальным инструментом.
Заскрипели, заскрежетали пилы. У изнеженного торговца по умащенному лицу заструился пот. Но он не прекращал работы. Гремело и скрежетало железо на обручах вокруг запястий, на лодыжках. Медленно вгрызались в металл пилы, нехотя поддавались оковы, с дикой силой разрывал их Нумида; вот уже освобождена одна нога, правая, потом левая, за ней руки. Исток поднял и вытянул их. Захрустели застывшие и онемевшие суставы. Принялись за обруч на шее. Он был слишком толст. Время летело.
— Оставьте обруч! — сказал Исток.
В нем пробудились силы, которые порождает борьба не на жизнь, а на смерть. Он взялся за ослабевшую теперь цепь, которой был прикован к кормушке, онемевшие было мускулы на ногах ожили и напряглись, он согнулся, жилы на шее вздулись.
— Не выйдет, перепиливай цепь! — крикнул Эпафродит.
И тогда раздался треск, слабое звено уступило, и Исток вырвался на середину каземата, держа в дрожащей руке обрывок цепи, идущей к обручу на шее. Колени его подогнулись, и он рухнул на сырой пол.
Снова полез Нумида за пазуху, теперь за флаконом с арабской водкой. С трудом Исток поднес ее к губам и выпил.
Силы вернулись к нему, и он быстро встал без чьей-либо помощи.
— Бежим! — воскликнул Эпафродит, хватая факел, укрепленный на грязном полу.
Он поспешил по каменной лестнице, Исток за ним, придерживая рукой цепь, чтоб она не громыхала. У дверей все осторожно обошли лужу крови. Лишь Эпафродит бросил беглый взгляд на труп тюремщика, лежавшего на спине с выпученными глазами. В груди его торчал нож Нумиды. Ужас охватил грека, и он побежал так быстро, что чуть не погасил факел.
Когда они добрались до того места, где в страхе жался к стене Спиридион, Эпафродит крикнул:
— Запирай!
— Не успею! Бежим!
Как испуганное животное, чуть ли не на четвереньках мчался Спиридион по кривым переходам и лестницам. Эпафродиту показалось, что обратная дорога длиннее, коридоры — уже, а ступеньки — более скользкие. Он испуганно взглянул на евнуха.
— Ты ошибся, Спиридион! Это не тот путь.