Никогда еще не выглядел Эпафродит столь величественно, никогда не казался таким высоким и сильным — ни дать ни взять апостол! Таинственная сила, страх и надежда согнули колени рабов, они склонились и опустились на землю. И тогда Эпафродит поднял правую руку с крестом:
— Во имя Христа, на заре завтрашнего дня все вы станете свободными!
Люди онемели. В их сердцах медленно рождался вздох, словно только теперь начала дышать грудь, освободившаяся от тяжести каменной глыбы. На коленях подползали они к Эпафродиту. Слезы капали на его ноги, поцелуи покрывали его обувь.
Нумида горстями оделял их серебряными статерами.
Близилась полночь.
Эпафродит сидел у себя в спальне, на мягком бархате, облачившись в торжественную одежду. Тело его было умащено, и аромат проникал сквозь драгоценный виссон, голова была причесана — теперь Эпафродит не выглядел обвиняемым. Все на нем было великолепно, все сверкало, словно он собирался к самому императору. Грек прекрасно понимал, что близится либо его торжество, либо гибель, но и победу и смерть он хотел встретить в блеске, сопутствовавшем ему уже долгие годы.
Он напряженно вслушивался, стараясь не пропустить пьяные, разгульные голоса солдат, возвращающихся из кабаков. Ровно в одиннадцать часов солдаты должны были появиться у его дома. Перевернув песочные часы, он разволновался. Тревога нарастала с каждой минутой. Он был у цели, впереди победа или смерть! Один миг, одно непродуманное слово, приказ офицера, которому вздумалось бы отозвать или переменить караул, назначенный на эту ночь, могли разрушить его план, и с вершины он рухнул бы в бездну и уже вряд ли смог бы когда-либо осуществить его.
Минуты уходили, его стоическая душа и могучий дух изнемогали. Он встал. Взял темный плащ, шелковым платком обмотал голову, поверх него натянул капюшон и вышел в атриум.
— Идут! — шепнул Нумида.
Эпафродит был настолько возбужден, что не услышал доносящихся издалека смеха, пения, шагов.
— Это шум с площади!
— Нет, светлейший! Площади давно стихли.
Вскоре Эпафродит и сам смог различить веселые вопли подгулявших солдат.
— Ты не заметил, куда делись соглядатаи, что торчали возле дома?
— Дремлют у ворот советника Иоанна.
«Отлично, — подумал Эпафродит. — Солдаты незамеченными проникнут в мои конюшни».
Смех, крики, шутки, песни, нетвердые шаги пьяных гуляк приблизились уже к самым воротам. Кто-то с размаху налетел на них так, что они загудели. Эпафродит и Нумида различили слова, сопровождаемые общим хохотом:
— Этого он тоже в руках держит!
— Старик — славин. Хорошо играет, — подмигнул Эпафродит.
Постепенно голоса удалились и наконец совсем затихли.
Эпафродит и Нумида пошли в сад. Раб поспешил вперед и через несколько минут бегом вернулся:
— Славины седлают коней, господин! Их никто не заметил!
— Лодки готовы? Оружие? Мечи? — лихорадочно спрашивал грек.
— Все готово, господин!
Они спустились по тропинке к морю.
Маленькая лодка, которой управлял сильный раб, легко скользила по волнам. На некотором расстоянии за ней бесшумно двигалась ладья побольше.
Когда они вышли в Пропонтиду, укутанный в темный плащ Эпафродит взмолился:
— Господи, помоги, спаси его!
Гребцы осторожно, без малейшего шума и всплеска, погружали весла в воду. Таинственными тенями скользили лодки по безмолвной пучине, которая словно замерла в страхе, исполненном ожидания.
Звезда над куполом святой Софии указывала полночь, когда они пристали к садам императора. Большая ладья укрылась в густых зарослях лотоса, в ней никто не шевельнулся. Из маленькой лодки на берег вышли Нумида и Эпафродит.
На площадке мраморной лестницы из тени кипарисов выступила темная фигура.
Сердце Эпафродита заколотилось.
Человек махнул рукой, и они последовали за ним по извилистым тропинкам между пиниями, кипарисами, пальмами и миндальными деревьями.
Тень замерла, поджидая Эпафродита.
— Стоп. Дальше не пустят! Стража!
— Вперед! — прошептал Эпафродит и решительно направился к неподвижному, словно статуя, палатинцу.
Спиридион юркнул за олеандр.
При виде Эпафродита палатинец отвернулся и пошел прочь, словно смотрел на пустое место.
Спиридион был изумлен. Испуганно последовал он за греком и, склонившись к нему, произнес голосом, в котором звучал ужас:
— Ты волшебник, о господин!
— Да, но только на эту ночь! Караул околдован. Он не видит нас!
Спиридион обрадовался. Всей душой уверовав в волшебную силу Эпафродита, он смелее пошел вперед, трепеща перед греком. Скажи тот сейчас, что он, Спиридион, не получит ни гроша, евнух не осмелился бы возразить волшебнику и безропотно, с покорностью выполнил бы любое его желание.
Скоро они приблизились ко второму караулу, что стоял у ворот, ведущих из сада во дворец.
Матово отсвечивал шлем в безлунной ночи. Серой тенью поблескивал меч в руках воина.
Спиридион открыл дверь так тихо, что не скрипнули петли. Солдат не двинулся с места, не поднял свой меч и не преградил им путь. Каменным изваянием застыл он на месте.
Теперь Спиридион окончательно убедился в волшебных чарах Эпафродита.