Но арестом Генри я была раздавлена. Чувствовала себя опозоренной. Скрыла этот факт от моей матери. Однако никого из наших это, похоже, не беспокоило. Для махинатора перспектива ареста — повседневная реальность. Наши мужья не были нейрохирургами. Не были банкирами или финансовыми брокерами. Они были простыми работниками, и единственным доступным способом получить дополнительный доход — приличный доход — было пойти и что-нибудь нахимичить с законом. Срезать парочку углов.
Микки Бёрк, Филлис и все остальные наши женщины твердили мне, что арест — ерунда. Ничего не будет. Обычное дело. Джимми обо всём позаботится. У него есть знакомства, даже в Джерси-Сити. Подожди — и увидишь, говорили они. Увидишь, как глупо нервничать из-за такой ерунды. Чем дёргаться, лучше развлекайся. Каждый раз, когда я спрашивала Генри об этом деле, он отвечал, что Джимми обо всём позаботится. Наконец, однажды он как бы невзначай спросил меня, помню ли я ту заварушку в Джерси. «Что случилось?» — вскинулась я, словно Бетти Дэвис, узнавшая, что её мужа посылают на электрический стул. «Меня оштрафовали на пятьдесят баксов», — ответил он и рассмеялся.
Оглядываясь назад, я понимаю, насколько была наивна, но, кроме того, я и сама не хотела замечать, что творилось вокруг. Не хотела признавать правоту матери, которая допекала меня с момента нашей первой свадьбы. Она и так постоянно талдычила, что Генри мне не пара, а уж когда узнала, что я беременна, её чуть кондрашка не хватила. С утра до вечера я выслушивала нотации о том, что он слишком много пьёт, водится с плохими людьми, пропадает где-то допоздна и вообще нисколько не похож на приличного человека вроде моего отца. Ей не нравилось, что после свадьбы я продолжала работать ассистентом дантиста. Мол, Генри заставляет меня ходить на работу ради денег. День за днём она меня так сверлила, а я день за днём защищала Генри от её нападок. Не хотела доставлять ей удовольствие и признать её правоту, но она зорко следила за Генри, и стоило ему шагнуть за порог — начинала перечислять, что он делает не так. Он слишком поздно встаёт. Он слишком поздно приходит домой. Он играет. Он пьёт.
Мы были женаты около месяца, когда он впервые вообще не явился ночевать. Несколько раз он приходил после полуночи, но теперь полночь давно миновала, а его всё не было. Он даже не позвонил. Я ждала в наших комнатах наверху. Мать, словно акула, почуявшая кровь, начала нарезать круги. То есть она-то вроде бы спала в своей постели на первом этаже, но наверняка не смыкала глаз, чтобы услышать, во сколько он явится домой. Готова поспорить, она каждую ночь так делала. В час ночи она была настороже. В два часа ночи постучала мне в дверь. В три часа мы всей семьёй сидели в гостиной и ждали Генри.
В доме родителей была большая входная дверь, и мы все — мать, отец и я — сидели полукругом, глядя на неё. «Где он? — спросила мать. — Твой отец никогда так поздно не задерживается без звонка». Отец был святым, наверное. Он и слова ей поперёк не говорил. За все сорок лет их брака ни разу не пропадал на всю ночь. Фактически он вообще ни разу не уходил, не сообщив матери, куда направляется. Ни разу в жизни он не опаздывал на поезд, а если уезжал на работу на машине, возвращался максимум на пять-десять минут позже ожидаемого. И то после этого ему полночи приходилось объяснять матери, какие ужасные были пробки и как он не мог пробиться сквозь них, чтобы успеть домой вовремя.
Мать не унималась. Генри ведь не еврей — чего я ещё ожидала? В четыре утра она начала кричать, что отец не может из-за нас лечь спать. Слава богу, ему не надо было на работу прямо с утра. Это продолжалось и продолжалось без конца. Я думала, что умру.
