У Дисмаса сегодня тихо. На стуле Гомера сидит рыбак, протирает тряпкой крюк. Увидев меня, он спешит пересесть, но возвращается, заметив, что Гелона со мной нет. Кругом пахнет краской, и я замечаю, что мебель теперь новая: столы из полированного дерева, на паре стульев даже подушки лежат. Странно, но зато хоть красавица-рабыня прислуживает. Ее волосы связаны в хвост широкой зеленой лентой, и я вижу шрам на ее руке – так и хочется дотронуться.
– Как дела?
Она оборачивается. По выражению лица мне почему-то кажется, что она не то чтобы не рада меня видеть, но от уборки столов она не отрывается.
– Ты один, – говорит она. – Никогда раньше не видела тебя без друга.
– А, да он мне не друг. Просто козел, с которым я пил.
Она приподнимает бровь.
– Мне вот интересно, – говорю, – а Дисмас тебя иногда отпускает, или ты всегда работаешь?
– Работаю.
– И нравится?
Она пожимает плечами:
– Да нормально. Лучше, чем в полях.
– Для полей ты слишком красивая.
Она смеется. И я рассказываю ей, что подумываю открыть похожее заведение, и если открою, то, может, мне понадобится девушка вроде нее. Она косится на мой плащ и башмаки. Что-то в них ее смешит.
– Но вот шрам тебе, конечно, на пользу не идет.
Она перестает улыбаться.
– Ну, бывает и хуже, конечно, но… да. И зубы еще. Думаю, может, поля тебе все-таки больше подойдут. Ты как, сильная?
Не отвечает. Только продолжает вытирать стол – но у нее такое лицо, что любое чувство сразу видно, и я хочу поцеловать ее шрам и сказать, что он красивый, но ничего такого не делаю. Вместо этого я хватаю ее за руку, щупаю мышцы, говорю, что она на вид сильная, как раз пшеницу молотить, и заказываю кувшин самого дешевого вина.
Вино кислое, и я морщусь, глотая, но оно как раз подходит под настроение. Я представляю, как Гелону к горлу приставили нож, и отхлебываю. В углу сидят несколько аристосов, играют в кости, страшно шумят. В таверне нет ничего ярче их плащей, а благовония смешиваются с запахами рыбы и свежей краски, образуя что-то странное и незнакомое. Мне не нравится. Дисмас, конечно, кабак держал, но это был наш кабак. В город вливается слишком много денег, и мне кажется, он в чем-то теряет, но может, это я просто не понимаю, что приобрел. Мне тридцать, а я с мамкой живу. Не такого я для себя хотел; но хватит ныть. Я пью. Я живой. Снова мелькает Гелон – на этот раз он истекает кровью на палубе. Я смотрю по сторонам. Рабыня подошла к столику аристосов, забирает пустую посуду. Один хватает ее за задницу, и они начинают ухать. Она его даже не отталкивает, просто стоит с таким видом, будто она не здесь, пока пацан ее лапает. Я отвожу глаза. Не мое дело. Возвращаюсь к задаче и наполняю чашу заново; из кувшина вываливается жук и начинает плавать брассом по поверхности моего первосортного. Он гребет черными ножками как сумасшедший, и я думаю, может, я ему помогу, дуну, чтобы его донесло до другой стороны, пусть вылезет и живет себе, устрою ему бога из машины. Но в жизни так не бывает. Ты всегда один – пусть жук это выучит. Мы с Гелоном не друзья. Он просто козел, с которым я пил. В углу опять шумно, и я поднимаю голову и вижу, что аристос сгреб ее в охапку и посадил себе на колени. Я встаю и подхожу, сам не знаю почему.
– Ахилл! – говорит один аристос. – Присоединяйся к возлиянию!
Наверное, это один из пацанов, с которыми мы с Гелоном набухались, но я его не узнаю.
– Тебе как, нормально? – спрашиваю я рабыню.
Она не отвечает, только смотрит вперед, будто она не здесь.
– Давайте потише, – говорю. – Можно славно повеселиться и без того, чтоб драть работниц на кусочки. Правда, парни?
Они смотрят на меня как-то озадаченно. Парень, который лапает, ее не отпускает. Он плотного сложения, с тоненькими светлыми усиками и влажными голубыми глазами.
– Эй, Ахилл, не порть обстановку, – говорит тот же аристос, что и раньше. – Присядь, выпей с нами!
Я присматриваюсь к нему как следует и наконец понимаю. Волосы куда короче – та же короткая стрижка, что и у Гелона, – но длинные ресницы и серые глаза выдают, что это сын Гермократа.
– Всегда рад выпить, ребята, – говорю я. – Но будет славно, если кое-кто даст девушке поработать спокойно.
Хватала с усиками хмурится и смотрит на дружков. Он ослабляет хватку на ее талии, но не отпускает.
– У меня день рождения, – говорит он, таращась на меня.
По влажным глазам видно, что он ведет какие-то расчеты, оценивает, какую я представляю опасность; а потом по его лицу расползается ухмылка, и он сжимает грудь рабыни так, что она тихонько вскрикивает от боли.
– Ой, иди на хер, – говорит он. – Ей нравится.
Его дружки смеются. Даже сын Гермократа ржет себе, вино из кувшина наливает. Я вырываю кувшин у него из руки и отпиваю. Тогда-то они замолкают.
– Вкуснотища, – говорю. – Куда лучше, чем мое пойло. Ай, хорошо предаваться возлиянию с другими гражданами. Ну, я-то голяк, а вы – золотые ребята. Глоток такого винца стоит больше, чем моя одежда, но мы же сиракузяне. Мы же братья, да, ребят?
Тишина.
– Выпьем за демократию!
