Я осушаю кувшин – немного вина стекает по подбородку, – а потом делаю вид, что собираюсь передать его, будто у нас настоящее возлияние. Но вместо этого я огреваю им усатого по лицу, раз – и он воет на земле. Рабыня сбегает подальше и исчезает где-то за стойкой. Теперь все аристосы на ногах – вид такой, будто готовы убивать, – и я чуть отступаю.
– Мы тебя сейчас отмудохаем, – говорит какой-то тощий подонок.
Их четверо, и, если они шевельнутся, мне крышка. Но я чувствую, что кто-то подходит сзади. Рыбак, который занял стул Гомера. У него в руке крюк, и аристосы присматриваются к блестящему острию.
– Только попробуйте, – рычит рыбак.
Кажется, им хочется, но он рубит воздух крюком, и они отступают к двери.
– Спокойной ночи, граждане, – говорю я, подмигнув. – Увидимся на собрании!
Один из них что-то говорит про то, что сломает мне ноги, другой – про то, что снесет мой дом, но сын Гермократа меня пугает больше других. Он не угрожает, не кричит, просто пялится на меня холодными глазами, что-то шепчет дружкам, и они уходят.
– Премного благодарен, – говорю я.
Рыбак убирает крюк.
– Чтоб я позволил этим подонкам трогать местного, – говорит он.
Скоро мы уже за его столом, пьем кислое вино. Рабыня стоит за стойкой и поглядывает на нас. Я не понимаю выражение ее лица, гадаю, что она обо всем этом подумает. Я обычно не очень-то по дракам, и теперь, когда все кончилось, меня потряхивает. Когда я пытаюсь налить вино, на стол попадает больше, чем в чаши. Я ужасно хочу с ней поговорить и вливаю в себя вино, чтобы подойти с новым заказом.
– А где Гелон был? – спрашивает рыбак. – Он-то в драке хорош.
– На хер Гелона. Кидала он, мужик. Не доверяй ему.
Рыбак, кажется, ошарашен, и я натягиваю улыбку и спрашиваю, можно ли посидеть на стуле Гомера.
– Конечно, – говорит он, вставая, – ты заслужил.
Я медленно опускаюсь, радуюсь тому, как дерево скрипит под моим весом.
– Если б Гелон здесь был, я б ему врезал, да только он мертвый, наверное. Ха!
Я поглаживаю рукой бронзовую табличку: “Стул Гомера”. Я все улыбаюсь, но живот у меня сводит. Когда мы были маленькие, в Сиракузах театра толком не было, для таких как мы – точно. Эпос был всему голова, особенно для Гелона, и можно сказать, что, если бы не Гомер, мы бы не подружились. Однажды после школы он сказал, что собирается стать певцом; все остальные мальчишки над ним поржали, кроме меня. Я сказал: почему нет, мне тоже очень нравится. Проблема была в том, что денег у нас не было. Ни один певец не станет учить поэмам задаром, пришлось выкручиваться. Я продал прялку моей мамки, а Гелон – скребок своего папки. Гелона побили, но моя мамка просто расплакалась, а я ей сказал, чтобы не волновалась, что я буду певцом, а она теперь сможет отдохнуть. У Гелона память была как почва, все впитывала. Певец предложил его взять настоящим учеником, но папка Гелона ни в какую не соглашался. Он – сын гончара, и все тут.
Я сказал: “Не волнуйся, певец, можешь взять меня”. Певец отказался. В тот вечер мы с Гелоном бродили по городу туда-сюда, было нам лет десять-одиннадцать, и я спросил: что мы теперь будем делать? А он улыбнулся – вокруг глаз от синяков фиолетово, губа разбитая, – и как пустится рассказывать первую песнь “Одиссеи”, и на время мне стало все равно, что я бедный или что мы с мамкой одни, потому что мой папка сбежал, а теперь еще и я ее предал. На все было плевать, кроме его слов. И после этого мы были не разлей вода. Даже когда он женился и сына завел, он со мной не расставался, ввел меня в семью. А теперь я тут сижу, пьяный, хвастаюсь, как я разобрался с каким-то богатеньким ничтожеством, когда мой лучший друг, может, истекает кровью. Я встаю и бормочу какое-то оправдание. Рыбак, кажется, удивлен, даже оскорблен. Но ну его на хер. Потому что Гелон сейчас там, на корабле, и он один.
Снаружи та еще буря. Волны разбиваются о пляж, и, когда с луны сползает туча, вниз спускается, крадучись, густой желтый свет, кажется, что в море колышутся и не волны вовсе, а морды и хвосты морских тварей. Корабль коллекционера далеко, и в темноте он, если честно, выглядит даже хуже. Древесина черная и покореженная, а парус дырявый, и его рваные края царапают воздух, как какой-то раненый зверь. Я дрожу – от дождя ли, от страха, не знаю. Наверху качаются подвешенные фонари, и ходят темные силуэты – команда, наверное.
– Кто здесь? – спрашивает надтреснутый голос.
– Я, – говорю я, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.
– А “ты” – это кто, бля?
– Купец. Я приходил чуть раньше, с броней…
– Он сказал, что ты можешь прийти.
– Кто?
– Твой друг. Он на корабле, с хозяином.
Я стою как дурак, не иду ни вперед, ни назад, пока тот же голос не кричит:
– Ты поднимаешься или как?
Я говорю, что да, и иду к лесенке. Она насквозь мокрая, и деревянные ступеньки как будто разбухли от дождя – кажется, рассыплются, если возьмусь. Но я все же лезу вверх и оказываюсь на палубе. Как и в прошлый раз, меня сразу окружает команда. От того, что лампы покачиваются, лица освещены неровно, но я различаю ножи, шрамы и глаза.
– Оружие есть?
– Нет, ничего нет.
