– Я говорю честно. Не знаю, как ты, но я – да. Я честная. Такая уж я.
Да, я иначе все себе представлял. Но где-то во мне шепчет голосок: сомнение – это хорошо. Бояться надо улыбок и готовности на все – так что я не ругаю ее, как мне хотелось бы. Я беру ее за руку, и она легонько вздрагивает, но не отстраняется. Тепло ее кожи не сочетается с холодным дождем. Я сжимаю пальцами ее запястье и чувствую, как пульсирует кровь.
– Да, ты такая, – говорю. – Я это вижу, и надеюсь, ты видишь, какой я. А я так себе, это правда, и, если бы ты была свободна, то отказала бы, не раздумывая, но давай посмотрим на все как есть. Сейчас у меня нет денег, но я буду работать как проклятый, чтобы накопить на твою свободу. А там все зависит от тебя. Хочешь валить – вали. А если останешься со мной… ты понимаешь, кто я. Гончар с кривой ногой. Но мне кажется, что, если мы будем вместе, я смогу быть кем-то большим. Мне кажется, у меня раньше не было для чего стараться, во что верить, а нам, мужчинам, это нужно больше всего на свете. Мы объединим усилия, и вот за нас, не только за себя, я буду работать, пока кожа с пальцев не слезет.
Я пытаюсь выпрямить ногу, чтобы не заваливалась, но бесполезно.
– По херу. Я все сказал.
Я не могу на нее смотреть. Но она рядом, и, несмотря на ветер, я слышу ее дыхание, быстрое и неровное.
– Ладно, – говорит она чуть ли не себе под нос.
– Что? – Я наклоняюсь поближе. – Что “ладно”?
– Если ты сдержишь слово и я буду свободна, я останусь здесь, с тобой. Буду стараться, как могу.
– Ты серьезно?
Она кивает, и у нее в глазах слезы, но я не могу понять, от радости или от горя. Они катятся у нее по щекам и сливаются с дождем, падающим с неба, и, по-моему, ближе к небесам нам уже не бывать.
– Теперь я с тобой. Ты больше никогда не будешь одна.
Она отводит взгляд, и мы идем обратно к Дисмасу вместе.
Петух еще не пропел, а я уже проснулся и встал с кровати, хожу босиком по холодному каменному полу, находя путь ощупью – делаю все, чтобы не шуметь и не разбудить мамку. Я беру коробочку под мышку и выскальзываю за дверь, на посеребренную улицу. Серебрит ее свет месяца: маленького, укутанного в облака, но странно яркого. Я прохожу мимо цепного пса, ссущего на стену, и он рычит на меня, но жуткая неподвижность мира как-то раскрепощает. Будто мне все можно. Я разворачиваюсь – путь мне указывает лунный свет, отражающийся от цепи и от капель слюны на собачьих клыках. У пса глаза навыкате от страха и ярости, но я медленно протягиваю руку и похлопываю его по голове, и, хотя он не прекращает рычать, рык становится тише и тише, пока не переходит в мягкое гудение.
– Молодец, дружок, – говорю.
Теперь пес радостно виляет хвостом, бьет им воздух, и я чешу его за ушами, а он лижет мне ладонь. Круто было; я иду дальше, вполне довольный миром и местом, которое в нем занимаю. Ух, как же рано. Все спят, кроме меня, того пса и пары птиц, поющих в темноте. Холодно. Не на шутку холодно, я весь дрожу, когда иду, и принюхиваюсь к воздуху, пока не чую слабый запах соли и не слышу волны. Здесь светлее, потому что звездный и лунный свет отражаются от морской чешуи, и я подхожу к берегу, набираю в горсть звезд и обрызгиваю себе лицо – на счастье. Вода теплей, чем воздух, но все равно бодрит. Вдалеке раскинулся силуэт таверны Дисмаса, четкий в свете луны. Конечно, она давно закрыта, но я не выпить пришел. Цепной пес лежит на крыльце и, кажется, спит.
Заслышав хруст моих шагов, он ворочается, приподнимает шею, поводит правым ухом. Только сейчас я понимаю, что того пса я гладил, чтобы подготовиться. Пес огромный и злой – когда таверна открыта, Дисмас держит его взаперти, но ночью выпускает. Раз в пару недель какого-нибудь бедолагу кусают, но в основном все знают, что есть час, после которого сюда лучше не соваться, и сейчас уже сильно позже. Косточки у меня с собой нет, только немного черствого хлеба в кармане, но я все равно бросаю его псу. Тот обнюхивает хлеб пару раз, но на этом все. Глаз он с меня не спускает.
– Тихо, дружок.
Он начинает рычать, и я думаю, не вернуться ли обратно. Мне же не нужно было позарез прийти именно сейчас. Но потом я открываю коробочку, заглядываю внутрь, и думаю: нет. Не буду же я рушить свои надежды из-за небольшого затруднения. Странно, но страх уходит, и настроение дворняги меняется. Не сильно. Он не начинает прыгать и вилять хвостом, но больше не рычит. Лампон, укротитель зверей. Да я просто Геракл. Я подхожу к нему, даже не замедляю шаг, потому что все у меня получится, и похлопываю его по голове.
– Молодец, дружок, – говорю. – Как дела?
Он кусает меня. По-настоящему впивается зубами, сволочь, и я ору сквозь зубы от боли и неожиданности:
– Твою мать!
