– Неправда, – говорит она. – Не прийти выбора не было, но я могу этого хотеть, а могу не хотеть. Дисмас за это не отвечает.
Полоска румянца, лежащая у нее вдоль скулы, становится ярче, и она поднимает на меня взгляд, затем отводит.
– Я не умею читать, – говорю.
– Что?
– Читать не умею. Мой папка съебался, когда мне было два. Мамка старалась, как могла, но в итоге ей пришлось забрать меня из школы раньше времени, чтобы я пошел работать. Мой друг сам научился читать и пару раз пытался со мной заниматься, но дело не пошло. Но, может, с тобой пойдет.
Она, кажется, обдумывает вариант.
– Дисмас мне не разрешит.
– Ну он же разрешил прийти сюда.
– Это ему понятно. А вот зачем мне учить тебя читать, он, наверное, не поймет.
– Деньги он точно поймет.
Она берет вино и грациозно делает глоток, потом наклоняется и подбирает камешек. Тот же, белый, который у нее был луной. Она осматривает землю и поднимается на ноги.
– Иди сюда.
Я следую за ней, и мы подходим к морю, останавливаемся у полосы влажного песка. Она начинает чертить на нем линии, медленно и методично.
– Видишь?
Я смотрю на символы и понимаю, что это что-то по-гречески, но на этом все.
– Что здесь написано?
– “Лампон”. Видишь, сначала “Л”, потом “А”. Ты разве не знаешь?
Я смотрю вниз – зрелище странное, дикое. Я никогда не видел свое имя написанным. Имена бывают на статуях, на остраках, на входах в храм, но они принадлежат богатым и знаменитым. Они вырезаны в камне. Но мое имя написано на песке, и, наверное, так и надо, и, прежде чем она успевает объяснить последние буквы, на берег обрушивается волна, мочит нам ноги, и, когда она отступает, букв больше нет.
– Я люблю тебя, – говорю я и сам пугаюсь собственных слов.
– Что?
Она, кажется, в ужасе.
– Я сказал, что люблю тебя. Что ты на это скажешь?
– Бред какой-то. Мы же друг друга не знаем.
Я смотрю на море, и у него нет ответа, и у неба тоже. Кругом пусто, вдруг очень пусто. Даже птицы не летают. И вдруг грохочет гром.
– Это знак. Зевс считает, нам надо быть вместе.
Легчайшее подобие улыбки, голова покачивается.
– Это просто влага в облаках накапливается. Встретившись, они сталкиваются. Представь себе гонку на колесницах – они врезаются друг в друга, и раздается звук. Отец написал об этом трактат.
– Но это ведь может быть знак тоже. Разве гром не может быть и тем, и другим?
Пара капель холодного дождя приземляется мне на лицо. Новый раскат грома, теперь ближе. Надо, наверное, уходить, но не сейчас.
– А если я тебя куплю?
Она собирается было что-то сказать, но слова умирают у нее на губах.
– Сейчас у меня денег не хватит, но, серьезно, этот город так быстро меняется. Если у меня будет повод, я заработаю денег. Я знаю, что заработаю. Что, если я тебя куплю и отпущу? Как тебе такое?
Ей такое по нраву. По глазам видно – они вот только что были как две темные луны, полные надежды, но не успел я моргнуть, как они превратились в щелочки, полные подозрения. Будто она боится, что это просто шутка.
– Я не могу тебе доверять.
Ну и что мне на это ответить? Она права. Она не может мне доверять. Я сам себе не доверяю. Я слишком много раз подвел и себя, и других – но, если я хоть раз во что-то верил, хоть раз мне что-то было нужно так, как бывает нужно Гелону, так сильно, что иначе никак… Если хоть раз такое было, то прямо сейчас, и нужна мне она.
– Ты не можешь мне доверять. Это правда.
Такого она не ожидала.
– Ну да, – говорит она, как будто вопрос исчерпан; но в голосе у нее нотка разочарования.
– Но доверяешь ты мне, не доверяешь… что, если это случится?
– Я не понимаю.
– У тебя нет причин мне доверять. Но, допустим, я как-то достану денег, и Дисмас согласится тебя продать. Ты будешь со мной?
Ветер начал завывать. Море вгрызается в берег, как бесконечная стая серых волков, и нам приходится отойти, чтобы не промокнуть насквозь. Я вижу, как ее губы шевелятся, но не могу расслышать слова, прошу повторить. Наклоняюсь к ней близко-близко, и чувствую ее запах поверх запаха соли.
– У меня не будет выбора. Если ты меня купишь, я буду принадлежать тебе.
Твою же мать. Так и хочется ее потрясти. Можно хотя бы мне не врать?
– А если я дам тебе выбор? Что тогда? Уедешь обратно в Лидию, или что-то у нас да получится?
Я вижу, как она думает. За темными глазами мелькают мысли, и мышцы шеи движутся, когда она собирается что-то сказать, но проглатывает слова и продолжает раздумывать. Только теперь до меня доходит очевидное. Неважно, что на самом деле, она скажет мне “да”, потому что… а что еще ей делать? Пока красота при ней – еще несколько лет позволять себя лапать у Дисмаса в таверне. А там кто знает? Дисмас, кажется, не из сентиментальных. Продаст ее, а дальше то, что я сказал в тот вечер, окажется правдой. Будет в полях молотить пшеницу. Кажется, что-то из этих мыслей она видит у меня на лице, потому что хмурится и качает головой.
– Ты чего?
– Моя жизнь не такая плохая, как ты думаешь. Тебе, наверное, так не кажется, но эта жизнь моя, и все могло бы быть хуже. Откуда я знаю, что хуже не будет с тобой?
– Да твою же мать, я что, такой ужасный?
