– А что, Македония считается?
Это сказал Критий. Тоже политик, но настолько влиятельный, что даже Амфитрион не мог о нем не знать. В юности он был славным атлетом, но в среднем возрасте сделался тучным, и черты его лица сгладились так, что глаз за них не цеплялся. С самого своего прихода он отпускал ядовитые реплики – то ли от голода, то ли от злого умысла.
– Я о том, – сказал Критий, – что, по-моему, мы принижаем царственных особ, потакая тому, как себя называют всякие низкопробные вожди. Возьмем Керамик – там сейчас объявился один карманник, так он себя величает царем нищих. Что же он, в самом деле царь?
Кое-кто из гостей посмеялся. Амфитрион предложил Критию еще вина.
– Не вполне понимаю, о чем ты, – сказал юноша.
– Сразу видно – сын своего отца. Надо все объяснять помедленнее, да?
Снова смех, и юноша залился краской; особенно сильно покраснели уши.
– Поскольку мы в гостях, я притворюсь, что этого не слышал.
– Притворяйся на здоровье. Радостно видеть юношу с воображением.
– Но я вынужден не согласиться с тем, что ты сказал о Македонии. Это могущественный край, и с каждым днем он становится сильнее. – Он оглянулся по сторонам, часто моргая. – И мне кажется, что если тот, в чьем доме нас принимают, один из славнейших умов, какие произвел на свет наш город… мне кажется, что если он выбрал покинуть нас и отправиться творить в Македонию, то одно это делает ее великим царством.
Прежде чем Критий успел ответить, Амфитрион извинился и поднялся наверх, в покои своего господина – ибо, в самом деле, это было уж слишком. Как и ожидалось, он застал его за чтением, с книгой на коленях.
– Тебе нужно спуститься. Они теряют терпение.
Господин поднял взгляд:
– Так он не пришел?
– Боюсь, что нет. Он очень болен, с постели не встает. Лекари говорят, не доживет до весны.
Кивок, как будто это он и ожидал услышать.
– А я думаю, он выкарабкается. Хотя бы затем, чтобы пережить меня. Во всем-то он должен победить.
Он улыбнулся, но в его улыбке была какая-то горечь, какая-то меланхолия.
Амфитрион подал ему трость. Оба они ходили с тростью, только у трости его господина набалдашник был посеребренный. Он поднялся на ноги. Мужчина он был высокий, когда-то почти на голову выше Амфитриона, но спина у господина была больная, и он так сгорбился, что они стали равны. Только в ногах и руках была видна разница. У Амфитриона они были короткие и толстые; у господина – длинные и изящные, пальцы тонкие, как тростинки, с пятнами от постоянного письма. Они медленно спустились по скрипучей лестнице.
Увидев его, гости с ликованием встали.
– Прошу прощения за облик моего жилища, – сказал его господин, ни к кому в особенности не обращаясь. – Видите ли, мы завтра утром уезжаем. Единственное, что я не убрал, – свою кровать. Нужна кому-нибудь кровать?
Кажется, нуждающихся не нашлось.
– Хорошая кровать. Дубовая.
Юноша поднял руку.
– Я пишу стихи, – сказал он, запинаясь. – Ну, то есть пытаюсь писать. Может, она принесет мне удачу.
Критий сдавленно фыркнул, и Амфитрион приготовился к худшему. Язык у господина был злой, и такое неразумие вполне могло вывести его из себя.
– Тогда она твоя, только учти, поэтом меня назвать сложно.
Амфитрион, улыбаясь, накрыл на стол. Суп был весьма прохладный – огонь в очаге догорел, оставив тлеющие угольки, – и он дополнил ужин различными сырами. Гости ели с жадностью и рассыпались в похвалах. Господин говорил мало; казалось, ему неуютно. Разговор, разумеется, перешел на войну. Гости принадлежали к разным лагерям и друг другу не доверяли. Они не столько обсуждали вопросы, сколько обходили их стороной, и стук в дверь ознаменовал приятную передышку.
Критий хлопнул себя по колену и улыбнулся:
– Ого, танцовщицы? Мы не заслуживаем такого подарка.
– Нет, господин, – сказал ледяным тоном Амфитрион. – У нас не такой дом.
Стук становился все громче, и, поклонившись, Амфитрион отправился открыть дверь. Он поймал себя на том, что сердце заколотилось быстрее от нетерпения, прямо как раньше, когда стук в дверь означал приход желанного гостя. Он отворил засов и обнаружил на пороге промокшего до нитки человека. Незнакомца – ибо, случись им встретиться раньше, Амфитрион точно бы его запомнил. Он был среднего роста, и волосы у него были спутанные и черные, цвета грачиного пера. Морщины врезались в кожу так глубоко, что казались рубцами, а глаза ярко-зеленые, словно чешуя змеи. Лицо бродяги, но одежда роскошная, темно-пурпурная с золотым, модного покроя.
– Это дом драматурга Еврипида? – спросил молодой голос.
Амфитрион ответил не сразу – так его поразило несоответствие голоса облику:
– Да, это так.
– О, слава всем богам. Прошу, можно мне войти? Мне очень нужно с ним поговорить.
– Боюсь, это невозможно. Видишь ли…
Незнакомец умоляюще поднял руки:
– Я знаю, завтра он уезжает. Поэтому я пришел. Нужно было раньше, но не получилось. Наверное, я боялся.
