Не хочу заканчивать на грустной ноте, но, говорят, Сиракузы обречены. Нас осаждают, карфагеняне вот-вот разграбят город. Обратят нас в рабство. Люди убегают, и Страбон хочет, чтоб я тоже уехал, но я остаюсь. Странно; я всегда хотел уехать из Сиракуз, бросить этот дом, а теперь, когда повод подходящий, – не знаю, не могу. Упрямлюсь, наверное. Да и могила Гелона здесь, надо же за ней ухаживать. Она за Эпиполами, и почти каждую неделю я наведываюсь туда и рассказываю, чем занимаюсь – обычно мало чем. Иногда играю что-нибудь на авлосе – призов я не возьму, но играю уже давно и, наверное, неплохо. А иногда я вижу, как приходят поклониться бывшие ученики. Гелон основал небольшую школу – учил детей “Илиаде” и всякому такому. Планировалось, что я буду преподавать вместе с ним, но дети, конечно, знали больше меня.
Говорят, в Большой бухте шесть сотен кораблей. Даже больше, чем когда явились афиняне, – но для меня они не настоящие, потому что я их не вижу. Мир снаружи теперь мутный, будто я смотрю сквозь дымку.
Только закрывая глаза, я вижу все четко. С закрытыми глазами я вижу его: театр в карьере. Гелона, афинян, детей, и даже Битона, всех нас, как мы были тогда, и, хотя она никогда там не была, я вижу Лиру тоже – и мы ходим, крошечные, под пристальным взором неба, трясемся от жажды, горим от уверенности, что важнее этого ничего нет, под нами – холодная земля, сверху нам подмигивает вечность, и мы произносим шепотом наши слова, и все такое нежное и хрупкое.
В последний вечер стояла такая буря, от каких собаки воют, дети плачут, а черепицы слетают с крыш, теряясь среди опавших листьев, и все сказали, что это хороший знак. Какая была бы безвкусица – провожать человека, написавшего такие слова, хорошей погодой. Все, что у него было, разложили по ящикам, и дом, в котором не осталось личных вещей, был пугающе пуст. Чтобы все перевезти, нужны были целых четыре повозки, и две из них – для одних только книг. Каждый свиток длиной с ковер. Столько слов не прочитать ни одному человеку – и все же, когда гости приходили попрощаться, сжимая в нервных пальцах подарки, что приносил почти каждый из них? Нет, не полезные вещицы, вроде меховых одежд, чтобы согреваться суровой северной зимой, не драгоценности, не золото. Они приносили книги и знали, что ничего другого он не хотел.
Ящики повыше служили столами. Те, что поменьше, сгодились на стулья, и зрелище было странное, потому что на ящиках восседали, ожидая ужина, самые богатые и уважаемые из горожан, люди, привыкшие возлежать на диване, пока рабы бесшумно скользят вокруг, предвосхищая любой каприз. Сегодня прислуживал лишь один человек. Старик с густыми волосами цвета железа и внимательными темными глазами. Слугу звали Амфитрион, и он был в ярости.
Долгие годы он изо всех сил старался содержать достойный дом. Это он первым предложил своему господину устраивать симпосии. Из осторожной попытки придать своему господину уважения в глазах общества родились самые престижные пиршества в городе. Знатные люди подходили к нему на улице и умоляли замолвить словечко: прошу, не осталось ли у вас свободного места? Всю свою жизнь Амфитрион посвятил этим вечерам. То, что его господин вкладывал в пьесы, он вкладывал в званые ужины. Он мучился, выбирая, какой подать пирог, так, как, должно быть, бьются философы над вопросом о первопричинах. Он не спал ночами, обдумывая, какое вино подать к какому блюду. Конечно, он нанимал лучших музыкантов, певцов, чей голос и мастерство были таковы, что сам Орфей, услышав их, зарделся бы и объявил себя дилетантом, – но важнее всего была беседа. То пламя, которое разгоралось, когда соединялись хорошее вино, музыка и умы. Но сейчас, в их последний вечер в Афинах, все было иначе: мужи сидели на ящиках, в животах у них урчало, а господин все не собирался почтить их присутствием.
Кто-то дотронулся до его руки, и, опустив взгляд, он увидел юношу – пугающе красивого, со светлыми волосами, небрежно уложенными по последней моде, и с голыми щеками; только на подбородке рос пушок. Он был сыном какого-то политика, о котором шло много разговоров. Были времена, когда Амфитрион не просто знал бы, как его зовут, но смог бы начертить по памяти его семейное древо. Он отстал от жизни. Юноша улыбался так, как это делают очень красивые люди – словно он уверен в том, что его улыбка будет принята с теплотой, – но в голосе слышалось тревожное придыхание, которое паренек изо всех сил старался скрыть.
– Прости, ты не знаешь, он скоро спустится?
– Да, господин. Он заканчивает важное письмо, но вскоре к нам присоединится.
Ложь – но нельзя ведь было сказать правду. Что прощальный ужин был его идеей, а господин хотел ускользнуть из города ночью, не сказав никому ни слова. Что он, наверное, читает и не спустится до самого последнего момента. Нет, много лучше было придумать важное письмо.
– О, представляю, сколько писем ему приходится писать, – с жаром сказал юноша. – Наверное, даже царям с царицами.
– И такое случалось. – Это была правда; приятно было больше не лгать.
