Первым порывом Амфитриона было закрыть дверь ему в лицо, но он его подавил. Почему – сам не смог бы сказать. Может, из-за бури. С незнакомца лило, как из тучи. Нет, ему случалось отказывать людям и в грозу. Дело было в чем-то еще. Может, в голосе. Такой юный звук из такого изуродованного тела. Неизвестно, что, но он вздохнул и задумался, что подумают гости.
– Входи, но прошу поспешить. Он принимает гостей.
Незнакомец сжал его руку:
– Ты добр. Ты так добр!
– Хватит, хватит. Заходи, пока не утонул.
Незнакомец шел позади, и капли с шумом приземлялись на покрытый плиткой пол. Мужи, сидящие на ящиках, вытянули шеи, чтобы лучше разглядеть новоприбывшего, – разглядев, они, мягко говоря, разочаровались.
– Извиняюсь, но этот человек… Э-э… Он говорит, что он…
Амфитрион умолк. Оказавшись перед своим господином и самыми знатными мужами Афин, он понял, что ему нечего сказать. Что нет объяснения, которое покажется разумным.
– Прошу прощения, – сказал незнакомец, – но не могли бы вы сказать, кто из вас Еврипид?
Смех, неловкий и вымученный. На самом-то деле, присутствующие скорее напряглись, чем развеселились.
– Это я, – сказал господин. – Добро пожаловать в мое жилище. Извини за его прискорбный облик.
Незнакомец подошел поближе и упал перед ним на колени.
– Да у тебя поклонник, – сказал Критий.
Амфитриону вдруг стало страшно. Что, если он впустил в дом опасного безумца? Не поднимаясь, незнакомец прижал руку господина к губам, и на костяшках пальцев что-то заблестело. Он разрыдался.
– Прости меня, прости. Я приготовил речь, но теперь и не помню.
– Встань, – ласково сказал господин. – Не все так плохо. Смотри, вот свободный ящик.
Незнакомец сел.
– Может быть, выпьешь вина? Ты, наверное, продрог.
– Да, спасибо. И правда продрог.
Прибыло вино, и незнакомец его пригубил; от слез морщины блестели в свете ламп, и он утирал глаза краем плаща, бормотал что-то себе под нос.
– Как тебя зовут, друг мой? Мы раньше встречались?
– Пахес, сын Кротона, – сказал он, запинаясь. – Да, мельком, когда я был маленьким. Ты дал мне сластей, но вряд ли ты помнишь.
Господин наморщил лоб и покачал головой:
– Боюсь, что нет, но это неважно. Главное – что мы друг другу не чужие. Чем я могу тебе помочь, Пахес?
Незнакомец сунул руку за пазуху и извлек свиток:
– Это тебе. – Он развернул его. – Труд Гераклита, его собственной руки. Я слышал, это редкость.
Господин улыбнулся:
– Благодарю, но, право, это чересчур. Я подарил тебе сластей, а взамен получил такую ценность.
Незнакомец в запальчивости помотал головой и снова схватил господина за руки:
– Я обязан тебе жизнью. И тысяча книг не искупит мой долг!
Критий шепнул что-то, от чего другие рассмеялись.
– Сиракузы, – сказал незнакомец. – Я был там в плену.
Смех мгновенно смолк.
Прошло более четырех лет, но и теперь при слове “Сиракузы” любая комната начинала казаться холодной и недружелюбной. Да, были солдаты, которым удалось вернуться после несчастья, но только те, кому удалось сбежать после финальной битвы. Из тех, кого взяли в плен, не вернулся никто. Во всяком случае, никому из присутствующих они не встречались. Даже Критий сделался серьезным и, стискивая в руке чашу, ждал, что случится дальше.
Незнакомец заговорил, и тон его был совсем другим. В нем слышалась уверенность человека, смирившегося со своей долей. Слова текли свободно. История была любопытная. Верилось с трудом. Про театр в карьере, где всем заправляли гончары и дети, и про то, как в обмен на слова господина ему и многим другим пленникам давали еду. Реплики из пьес дарили им жизнь, поэтому он сюда и пришел, и ему очень жаль, что он прервал ужин, и жаль, что им пришлось видеть его лицо, но оно не всегда было таким, и он не мог не прийти. Во время его речи господин заплакал – беззвучно, как и всегда, – и взял лицо незнакомца в ладони и прижался своим лбом к его, будто хотел, чтобы мысли их сплелись. До конца вечера он не обращал внимания на других гостей и говорил лишь с этим человеком.
Амфитрион не понимал, как так произошло. Как так вышло, что он решил провести их последний вечер, слушая выдумки этого несчастного. И все же, подумалось ему, на самом-то деле удивляться было нечему – ибо господин его всегда был влюблен в несчастья и считал, что мир ранен и только вымысел может его исцелить.
Эту книгу я писал долго – от первой строчки до последней прошло лет семь. Много раз я терял в нее веру. Я думал, что, наверное, лучше будет взяться за что-то другое, и я брался, но все же каждый раз возвращался к этому роману. Так или иначе я чувствовал, что мне нужно его закончить. Но чувствовать я мог сколько угодно, вот только вряд ли дошел бы до конца, не помоги мне по пути столько замечательных людей.
