— Прежде чем соваться, узнай хоть, что случилось. Иначе ей не поможешь.
Дени вздохнул.
— Ладно, пусть будет по-вашему, если вы считаете, что… — И, помолчав, добавил: — Не нравится мне это.
Они совсем забыли о занятиях, и каждый углубился в решение проблемы, не имевшей для них исходных данных… возможно, даже трагедии, так внезапно налетевшей.
Даниэль, Дени, Давид… Они не принадлежали к тому числу молодых, для кого молодость является как бы профессией, неким состоянием, которое они считают окончательным, и охотно отодвигают на дальние времена ее рубежи. Никто из них не входил ни в какую группу: они презирали эти содружества, где мальчики и девочки кичились, словно титулом, этим преходящим преимуществом… Презирали они также лицейскую солидарность, которая была им чужда, и даже этот этап они старались пройти как можно скорее, чтобы стать настоящими людьми. С родителями они спорили, подчас бунтовали против них, но никогда не считали их врагами.
И сегодня они охотно бросились бы на их защиту против них же самих.
В самолете, направлявшемся в Катманду, Дельфине так и не удалось заснуть. Даже задремать не удалось.
Будь она похрабрее, она не стала бы предупреждать Марка о своем приезде.
Явиться неожиданно, чтобы узнать… Да, только так! Но вся-то беда в том, что она не храбрая. А так ли уж ей хочется все знать? Обычная трусость перед докучливой реальностью. Боязнь боли перед неприятностями. Боязнь перед непоправимым. Инстинктивная потребность укрыться; а стоит ли щадить, и столь усердно, такую ничем не примечательную особу. Ложь тоже имеет свои достоинства. Да, да, она трусиха, спорить тут не приходится. От природы близорукая, она никогда не носила очков. И вдруг стала носить: расплывчатый мир сразу стал четким, высветлился. Не слишком приятное ощущение. Рухнули иллюзии, появилось иное видение мира. Короче, она увидела то, что видят, а не воображают люди. На измученных лицах проступила сетка морщин. «Все оказалось несовершенным, каждое существо словно состоит из множества частиц, плохо прилаженных одна к другой. В человеке столько всего двойственного, но он этого не замечает. К счастью. Господи, боже мой, чего они так суетятся? Очевидно, заполненная до краев жизнь позволяет не думать о смерти. Оглушить себя работой, вот их цель, но они в этом не признаются.
И вся жизнь сплошной беспорядок. Но можно ли всерьез говорить о беспорядке? Наверно, некий порядок, который мы неспособны разглядеть, в какой-то мере оркеструет какофонию».
Дельфина только что поставила под сомнение все свое былое счастье: двадцать пять лет совместной жизни. Из-за одного только подозрения. Прочтя письмо.
«А вдруг Марк устал от счастья? Если, конечно, он вообще был счастлив… Брак… А почему, в сущности? Удачные браки редкость. Раньше, когда речь шла о безоговорочных уступках одного из партнеров другому, тогда, возможно, и да. Но в наших условиях стоит ли говорить об удаче? Теперь сплошной каскад срывов, которые портят жизнь, от них никогда не оправиться. Себя почему-то считаешь исключением, а в один прекрасный день обнаруживаешь, что это пресловутое исключение ничем не подкреплено, раз оно вообще не существует, и что вовсе не нужно его подкреплять, дабы править миром. Брак… просто детям нужны отец и мать… Скоро и этот предлог отпадет, равно как слово „семья“ превратится в устарелое понятие. Хорошо еще, что пока дети имеют на нас право».
Самолет окутала непроглядная мгла. Пассажиры спали, кроме одного, сидевшего впереди и записывающего что-то левой рукой, и это почему-то неприятно действовало на Дельфину. «Только я ворошу печальные мысли, все прочие, счастливцы, спят».
Стюардесса, бронзовая от загара, плотно сбитая девушка, заметив, что пассажирке, видимо, не по себе, подошла спросить не нужно ли ей чего. Но Дельфине ничего не было нужно. Во всяком случае того, что входило в круг обязанностей стюардессы.
«Да, люди разобщены. Ну и что же? Человек одинок… К чему переливать из пустого в порожнее? Надо просто умерять свои требования и к себе и к другим, так как нет более горькой, более жестокой кары, чем та, какой подвергаешь себя. Вот, скажем, зачем я себя сейчас так терзаю. Что это, отсутствие чувства собственного достоинства? В чем, разрешите узнать? И при чем тут достоинство, лишь без толку себя тираню».
Дельфина прикрыла глаза, но мысли по-прежнему кружились в голове.
«Марк слабый, а иной раз может быть и жестоким. Будь он храбрее, он объяснил бы мне, уточнил, так нет — какая-то невнятица: „не волнуйся“, — самая что ни на есть страшная фраза».
Сейчас, поддавшись печали, Дельфина обнаруживала уже давно забытые за годы ничем не омрачаемого спокойствия ревность, страхи. Итак, при первом же признаке тревоги их супружеская жизнь, вся нежность, вся любовь потеряла реальность. Страсть, тлевшая под пеплом мирных будней, вдруг пробудилась, принесла тревогу.
Временами как бы мимолетный луч высветлял перед Дельфиной всю нелепость ее сетований.
