Выходит, любой пустяк может превратить самых близких, самых дорогих нам людей в опасных чужаков? Целая жизнь в одну минуту летит к черту. Трудно принять такую мысль. Но разве он сам не подумывал пересмотреть эту жизнь? Подумывал? Нет, он был далек от этой мысли, когда писал то злосчастное письмо, на которое получил ответный удар. До встречи остается еще полсуток. Забыться сном, если только ему не отказано и в этой последней милости.
Дени не вернулся домой. Даниэль с Давидом не знали, как объяснить его отсутствие, пока еще они не смели открыто говорить о бегстве. И однако… ведь целых две ночи! Правда, всегда возможен несчастный случай. Тогда они бросились бы наводить справки: в комиссариатах, в госпиталях, но дело тут не в несчастном случае, а в случае совсем другом, о смысле которого они смутно догадывались, хоть и не знали точно, что произошло.
Раз мама уехала, Дени, возможно, счел необходимым выразить свое неодобрение и свою боль каким-нибудь поступком, чисто рассудочным. Очевидно, не мог принять то, что считает предательством. Ну, а они? Плевать ему на них, раз он вообразил, что все направлено против него лично. Значит, он не мог оставаться с ними… Даниэль… Давид… их тревога. Ему-то что до этого?
Братья совсем растерялись. И не к кому обратиться за помощью, раз первое их прибежище стало отныне главной причиной зла. Внезапно открылся перед ними совсем новый мир, где родители тебе уже не подмога. И этот мир они принять не желали.
В особняке Демезонов атмосфера накалилась. После разговора с Аленом, Доротея словно очнулась от глубокого оцепенения. За одну ночь из девочки она превратилась в девушку-подростка, узнавшую вкус бунта.
— Почему Ален не возвращается?
Ответом ей было молчание, тяжелое, гнетущее.
— Меня ваши дела не интересуют, вы взрослые. А у меня есть брат. И он ушел из дому. Почему? Я люблю Алена.
— Но, дорогая, мы ведь тоже его любим.
Впервые за всю свою недолгую жизнь Доротея позволила себе в присутствии матери презрительно передернуть плечом и, уходя из гостиной, громко хлопнула дверью.
Сейчас самолет пойдет на посадку. Неужели же можно упрекнуть ее в легкомыслии только за то, что она поправила прическу, подкрасилась? Вряд ли стоит появляться перед Марком растрепой. Он будет встречать ее в аэропорту. Впрочем, она не так-то в этом уверена. Во-первых, могла не дойти телеграмма. Во-вторых, неизвестно, живет ли он здесь… Один бог знает, где он сейчас. Но что бы то ни было он, конечно, наведывается в отель за своей корреспонденцией. А что если он так обозлился, узнав об ее приезде — наверно, даже упомянул «об ее штучках», — что не захочет ее встретить? Ну, это маловероятно.
По просьбе стюардессы она подняла спинку кресла, застегнула пояс, потушила сигарету, — должно быть, уже тридцатую после вылета… Усталости она не чувствовала, хотя не спала всю ночь. Почему по-французски бессонная ночь называется «белой»? Напротив, ночь была густо-черная, и в черноте этой носились призраки. Однако сейчас Дельфина была в форме, даже почти развеселилась. Вот это-то ее отчасти и беспокоило. Она пригнулась к иллюминатору. Золотистый песок, прозрачный свет.
Вдруг ее охватило волнение. Через минуту она очутится лицом к лицу с Марком. Что бы такое выдумать, лишь бы оправдать свое появление? Лучше пока об этом не думать. Не может она подобрать подходящих слов, раз не знает, в каком настроении он ее встретит. По правде говоря, странная получилась история…
Самолет коснулся колесами посадочной полосы. Пассажиры стали собирать вещи. В спокойствии некоторых чувствовалась давняя привычка к продолжительным полетам по всему белому свету. Но куда больше было таких, для кого двадцать часов в самолете — целое приключение. Дельфина с удовольствием отметила, что среди пассажирок она, пожалуй, в числе наиболее элегантных. В руке только дорожная сумка, потому что и речи быть не могло о том, чтобы выходить из самолета, волоча все свои пожитки на манер туристов. Своим внешним видом она осталась довольна: а это не последний козырь, чтобы держаться уверенно. А возможно, и выиграть трудный бой.
Наконец самолет остановился, подвезли трап. Дельфина разглядела густую толпу встречающих. Интересно, был ли среди них Марк?
Из самолета она вышла первой. И сразу же к трапу бросились фотографы, две какие-то женщины с охапками цветов. Нет, это не в ее честь… А без сомнения, в честь того индийца с седыми волосами, который еще в самолете, когда она поднялась с кресла, попросил ее пройти первой. Цветы! Ей цветов и не надо. Ей и улыбки было бы более чем достаточно.
Проверка паспортов. Марк ждал ее по ту сторону барьера, морща лицо. Она бросилась ему на шею. И тут же разжала руки, глаза ей застилали слезы.
— Где у тебя багажные квитанции?
За материальными заботами можно спрятаться, как за стеной. Не будь их, как решить те или иные сложности?
Она нервно порылась в сумочке.
— Не торопись… Спешить нам некуда.
И впрямь спешить было некуда.
— Вот!
Она протянула ему билет, к которому были пришпилены багажные квитанции.
