— Если хотите быть принципиальным человеком — будьте. Но не в мелочах, — упрекнул ее Линяев:
— Я сделала это потому, что мы все трое — товарищи. Ведь мы товарищи, правда? — спросила она Линяева.
— Правда, — пробормотал тот.
— А вы, Мыловаров, пожалеете, — я все-таки женщина. Я когда-нибудь разорю вас вдребезги. Жена будет кормить вас овсянкой.
Одевшись, они долго ждали Алину Васильевну. Она возилась у зеркала с прической. Волосы у нее собраны на голове высокой пушистой шапкой. Что-то наподобие добросовестно уложенной копны сена. Только темно-рыжего цвета. Линяев прикинул: ей приблизительно лет тридцать.
Пока она одевалась, Мыловаров выложил все, что знал о ней.
Алина Васильевна недавно приехала из Средней России. Там работала в одной из областных газет. Была замужем. Кажется, развелась. И, кажется, из-за этого переехала сюда. Как специалист по морально-бытовым историям Мыловаров чувствует, что дело обстояло именно так.
Линяев подошел к Алине Васильевне. Остановился за ее спиной. В зеркале он видел ее лицо. Тонкое. Чуть смуглое. С большими зеленоватыми глазами. С чего он взял тогда, что у нее длинный нос? А если бы это было действительно так? Если бы у нее и в самом деле был длинный нос?
Она вопросительно смотрела на него из зеркала. Ее пальцы застыли у виска.
— Вам не обязательно быть красивой. Вы добрая, — убежденно сказал Линяев.
Ее лицо вспыхнуло опять.
— А я хочу быть еще и красивой.
— В таком случае не следовало красить волосы. Вот вам!
— У вас убогий вкус.
Они пикировались и на улице. Алина Васильевна взяла Линяева под руку.
— Вы каланча, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Юрий Дядястепович.
Мыловаров тащился где-то сбоку. Остановился около витрины, стараясь привлечь к себе их внимание. Потом сообразил, что выпадает из ансамбля, сослался на завтрашнюю командировку и свернул за угол.
Они шли по городу просто так. Алина Васильевна рассказывала о впечатлении, которое произвела на нее редакция газеты. В редакции народ компанейский и отзывчивый.
Она доверчиво пожаловалась. Получилось так, что ей надо перестраиваться. Область сельскохозяйственная и газета с сельскохозяйственным уклоном. Раньше ей приходилось писать на промышленные темы. В основном. Писала и о деревне, но реже и предпочтительно о вопросах сельской культуры.
Линяев спросил о семье. Мыловаров оказался провидцем. Она была замужем, развелась. В общем не очень-то редкая история. Встречались семь лет. Первое свидание состоялось в девятом классе. Когда поженились, понадобилось говорить еще о чем-нибудь, помимо любви. Тут-то оказалось: говорить им не о чем. После нескольких лет обоюдной каторги полюбовно решили развестись. Конец истории немного не в стиле фельетонов Мыльского.
— А малыш?
— Малыш в саду, на пятидневке. Я в редакции. Настоявшиеся сумерки почернели и отяжелели. Подтаявший снег пожелтел — зажглись уличные фонари.
— Снег — это сгущенный дождь. Так можно сказать? — спросила Алина Васильевна.
— Можно, — великодушно разрешил Линяев.
Сейчас ему казалось возможным все. Сейчас он может написать сценарий в один присест! Давайте любую тему! Он может шутя изобрести вечный двигатель! Хотите? Даже читать на языке коренных жителей острова Тагуау и то бы смог! И это сделала с ним Алина Васильевна. «Алина! Да ведь ты чудо!» — мысленно воскликнул он.
Он не упускал из виду ни одного ее движения. Они восхищали его, словно порождение высокого искусства.
Она поскользнулась, и он подхватил ее. Его собственная рука стала твердой и сильной. Стальной!
Черт побери, да ведь он мужчина! Здоровый мужчина! Он же увел эту красавицу от другого! Правда, он не задавался этой целью, и Мыловаров не боролся за нее. Но, в сущности, это было так. Потому что он, здоровый мужчина, понравился ей.
Малыш в интернате, значит, она живет одна. Он войдет в ее комнату. Но она не пустила Линяева к себе. Он пробовал исправить положение остротой. И сострил, пожалуй, первый раз в жизни по-настоящему. Но острота не помогла.
Они стояли в подъезде. Она протянула руку. Он пожал ее.
— Я посижу минут десять и уйду.
— Нет, — твердо сказала Алина Васильевна. — Нет, нет!
— Соседи?
— При чем здесь соседи? Просто время для визита позднее. До свидания, Дядястепович!
Она высказала это, дружелюбно улыбаясь. Закрыла за собой дверь. Прогремела замками и растаяла где-то в глубине квартиры.
Он остался один и подавленно смотрел на дверь. На дверях звонок. Под звонком дощечка, сообщавшая, к кому сколько раз нажимать кнопку. Фамилий на дощечке восемь. Желающие позвонить последней фамилии должны нажать кнопку восемь раз. Когда звонят, вся квартира, вероятно, замирает и считает звонки.
Он хотел нажать кнопку, но раздумал и вышел на улицу. Стало тоскливо. И моментально за него взялось «оно», караулившее удобный момент. Он слишком устал, чтобы сразу оказать сопротивление. Для зачина «оно» взялось за его бронхи. Он зашелся от кашля.
Получив передышку, Линяев повернул к ближайшему ресторану. Он выпьет черного кофе, передохнет и тогда покажет, что с ним связываться — дело рискованное.
