— Я запретил выписывать вам пропуска, Предупредил всех, что вы негодный графоман, таскающий сюда жалкие стихи, глупые пьесы и бездарные романы. Какой очередной бред притащили вы теперь?
— Оперу о водолазах, — не смущаясь, сообщил гость. — Основные арии исполняются в скафандрах и поэтому широко доступны для безголосых певцов. Более того, любой самодеятельный коллектив глухонемых может взять оперу в репертуар.
— Вот как! Может, все-таки скажете, как вы проникли в студию? Уж не ренегат ли Березовский провел вас сюда? Что-то он испуганно шмыгнул в дверь при моем появлении.
— Любезный и гостеприимный Линяев, — посетитель поднялся, — неужели найдутся препоны, способные помешать нашей встрече? Ну-ка!
Он оттер Линяева плечом и закрыл дверь на английский замок.
— Раздевайтесь!
— Среди бела дня?
— Раздевайтесь! Да поживей!
В руках пришельца появился белый резиновый стетоскоп.
— Новое орудие разбоя!
— Не оскорбляйте медицину! И довольно играть в прятки. — Врач показал конверт.
— Письмо из санатория, — догадался Линяев.
— Да. Я хочу от вас одного: будьте осторожны. Не к трусости, к осторожности призываю.
— Но ваше появление здесь — это еще одно мое поражение. «Оно» радуется вам.
— Вряд ли. «Оно» знает, что я ваш боевой соратник. Я ваша разведка, понимаете? Или думаете драться вслепую? Разденьтесь до пояса, и я доложу о численности и дислокации противника.
— Ловкач, доктор, ловкач! Избавиться от вас не так-то просто.
— Считайте, что я стыдливо зарделся от похвалы. И раздевайтесь.
— Нет, не здесь. Тут я не разрешаю считать меня больным. Тут я здоров. Сделайте это завтра у себя. Я приду, честное слово.
Потом он раскладывал по кипам отпечатанный сценарий. Это называлось «раскладывать пасьянс». Сценарий печатался в шести экземплярах. Для каждого цеха один экземпляр. Разбирая сценарий, редактор мусолит пальцы, бормочет что-то под нас и шарит остекленевшими глазами по стопкам страниц. Словом, ни дать ни взять, закоренелый гадальщик.
В коридоре затопали. Засопели. Сдавленно сказали:
— На бок его, на бок.
Линяев выглянул. Несколько человек тащили гигантский стационарный магнитофон «МЭЗ». Вся группа, накрепко спаянная стальной ношей, едва передвигала ноги. Лица людей были искажены. Казалось, вот-вот кожа лопнет от напряжения.
— Юрий Степанович! Помоги! — прохрипел кто-то, забыв, что Линяеву нельзя переутомляться.
Линяев подтянул рукава пиджака и ухватился за блеснувший бок магнитофона. Сокрушающая тяжесть обрушилась на его руки.
Руководил операцией сам звукорежиссер.
— Сюда его, сюда! — выл он, выпучив круглые глаза. Но магнитофон потянул в другую сторону и припер Линяева к доске приказов. Затем Линяев побежал за ним на подгибающихся ногах к противоположной стене.
Магнитофон выволокли на лестничную площадку.
— Вниз его! Вниз!
Вниз магнитофон последовал весьма охотно. Он с места взял высокую скорость и полетел, увлекая за собой прилепившихся людей. Линяев летел спиной вперед, еле успевая ставить ноги на мелькающие ступеньки.
Стальная туша успокоилась только на дне грузовика. Когда ее уложили на мягкие маты.
Успокоились и люди. Их лица приняли обычное человеческое выражение. Мало того, разрумянились. Люди расходились как ни в чем не бывало. Перемигивались, перешучивались. Для них это было легкой разминкой, удобным случаем разогреть замлевшие мышцы. Линяев смотрел на них с завистью. То, что для них пара пустяков, ему дается с трудом.
У него тоже крепкие мышцы. Они остались с тех времен, когда он был превосходным баскетболистом. Он бросал мячи в корзину соперников шутя, как теперь бросает списанную бумагу в плетенку для мусора, что стоит у него под столом. Но его мышцам не хватает кислорода. Все, что он вдыхает широкой мускулистой грудью, образно говоря, выходит через многочисленные дыры в легких, и для мышц не остается ничего. Кровь приносит им жалкие крохи. Вот и сейчас: стащив этот ничтожный магнитофон со второго этажа на первый, он израсходовал все запасы кислорода и когда отдышится теперь — неизвестно.
На столе, — ах, некстати, — пронзительно зазвенел, точно взорвался, телефон внутренней связи. Линяев снял трубку и, сдерживая отчаянную работу легких, отозвался по старой военной привычке:
— Линяев слушает!
— Юрий Степанович, зайдите ко мне! — услышал он баритон главного редактора.
— Иду!
По возвращении он виделся с Федосовым только однажды, на утренней «пятиминутке», потом тот уехал на два дня в соседнюю область, — менялся опытом на кустовом совещании.
Секретарша Аврора, худощавая брюнетка вечных двадцати восьми лет, как всегда, уже что-то знала. Когда Линяев вошел в приемную, она, звеня кубачинскими монистами и браслетами, оторвалась от шкафа с «исходящими» и «входящими» и, приложив к ярко-красным губам длинный наманикюренный палец, шепнула:
— Только не заводитесь!
Федосов вышел из-за стола, шагнул ему навстречу.
— С приездом!
