– Она воротится, – сказала Божехна, которая теперь оставалась хозяйкой княжьего двора. – Как уберем урожай – с последним снопом и княгиня наша домой воротится.
Молодую Святкину княгиню в роду любили: ее достоинства не внушали зависти, потому что она со всяким была так приветлива, что каждый рядом с ней начинал куда больше уважать себя. И теперь всякий, глядя ей вслед, чувствовал с грустью, что мир вокруг поблек, да и сам он как‑то потускнел… И вопреки словам Божехны каждый ощущал тоску, будто Семислава уходит навсегда.
Но вот белая фигура молодой вдовы скрылась за опушкой рощи, народ потянулся на луг. Божехна окликнула Доброслава:
– Слышишь, Святомерович!
– Что, мать? – Он обернулся, и женщина заметила, какой печалью налиты его глаза.
– Чичера‑то… Улетел куда‑то, неслух, вчера еще. Ни его, ни Селяшки нету.
– Может, на лов наладились? – явно думая о другом, отозвался Доброслав, знавший непоседливость двух младших братьев.
– А у тебя отпрашивались?
– Кто бы их пустил, когда покос?
– Ох, сладу нет! – Божехна всплеснула руками. – Разбаловались, без отца‑то…
– Ничего. Вернутся – я их вздую, – пообещал Доброслав, заменявший отца всем младшим неженатым братьям. – Ну, пойдем, мать.
На делянках близ Щедроводья поспевала рожь. По вечерам Твердома и прочие старики обходили посевы, срывали пыльные колоски, терли в коричневых ладонях: не сыплется ли? Пробовали раскусить, положив зернышко на одинокий уцелевший зуб: твердое или мягкое? Но вот сочли, что пара делянок уже готова и пора зажинать. В полдень женщины с Озаркой во главе отправились на ржаное поле. Теперь, когда ее пропавшая дочь объявилась, она вновь могла считаться «счастливой» и вернула себе почетную обязанность начинать жатву.
Мы покосим, погребем
Да в копенки покладем! –
пели веселые бабы, разодетые в красные поневы и рогатые уборы.
Начало жатвы – большой праздник. Перед бабами лежало в обрамлении еще зеленой летней травы золотистое поле, будто огромный пирог, коим щедроводцам питаться весь предстоящий год. Подмигивало синими глазами велес‑травы, будто приглашало подойти, поклониться.
Эх вы, косари,
Что ж не рано начали?
– Мы не рано начали,
Да богато нагребли.
Кто работать не ленится,
Того лихо забоится.
Первый захваченный серпом пучок колосьев Озарка обернула цветочным венком и отложила в сторону. И началась работа. Как и на покос, выходили целыми семьями: женщины жали, старшие дети следили за младшими; иной малец спал в тени на краю делянки, а где близко не было тени, там мать делала шалашик из пяти жердей и накрывала куском полотна, чтобы уберечь дитя от солнца. Подоткнув повыше яркие праздничные поневы, бабы то и дело кланялись ниве, поднимали над собой новый пучок колосьев, будто желтое крыло, продвигались вперед, оставляя за собой ровный ряд сжатой ржи. Девочки выбирали из гущи колосьев белые нивяницы и синюю велес‑траву, плели венки.
В полдень воткнули серпы в связанный девками сноп, прилегли отдохнуть: работать в самый жар нельзя, полудянка на шею сядет. Вечером все вместе отправились к Перунову дубу и повесили цветы и колосья на нижнюю ветвь. Женщины и молодежь были особенно веселы: пройдет жатва, а после нее – и свадьбы. По пути назад в Щедроводье пели:
Сизый голубь полетел
В поле поживиться,
Едет отрок молодой
За реку жениться.
Как шумит дубравонька,
Шумит зеленая,
Вьет веночек девочка,
Наша молодая…
Красовитовы отроки тоже работали не покладая рук. Целыми днями они трудились на старом голядском городище: подрезали склон, чтобы сделать его более крутым и неприступным, поднимали оплывший вал. Жили там же на берегу, в шатрах. Осенью им предстояло вернуться домой, в Смолянск, чтобы потом, к концу зимы, возвратиться и рубить бревна для своих будущих изб, клетей и частокола. Красовит намеревался возвести городец надежный, чтобы триста лет простоял, поэтому не брал летние бревна, которые быстро начнут гнить.
Лютомер с бойниками время проводил в основном на охоте, снабжая дичью и рыбой себя и Красовита. Жили они тоже в шалашах, на опушке. Вечерами те и другие отроки сходились вместе и до полуночи сидели на бревнах вокруг костра, развлекались как умели. Красовит и Лютава продолжали свое состязание – у кого деды удалее. Оба прошли уже колен по десять, но пока еще у обоих находилось что рассказать. «С косынькой русой прощайся, подруга! – поддразнивал Лютаву Красовит. – Моя скоро будет эта косынька!»
