– А дед того Станияра, про которого я в прошлый раз рассказывал, жил в стране придунайской, и был он могучий витязь, – начинал Красовит, и отроки умолкали, прислушиваясь. – Звали его Будимир. Сидел он в Божич‑городце, и воевал с ним хан обринский по прозванью Белый Обрин. Стар уже стал Будимир, три года лежал, все хворал: топора поднять не может, лука натянуть не может, в стремя встать ему не по силам. Вот приходит к Божич‑городцу Белый Обрин с войском несметным и говорит: пусть выйдет ко мне супротивник, поединщик, буду с ним насмерть биться. Тут больший хоронится за среднего, средний за меньшего, а меньшего мамка на бой не пускает.
Отроки тихонько засмеялись.
– Так бы меня и не пустила! – с задором бросил кто‑то.
Лютава улыбалась, глядя в лицо Красовиту. Сейчас, когда она к нему попривыкла, он уже не казался ей ни молчаливым, ни угрюмым. Он не был болтлив и говорил только по делу; он не сиял улыбками и не сыпал прибаутками, но сердце у него было доброе. С отроков своих он строго спрашивал и не терпел никакого непорядка, но не требовал непосильного и следил, чтобы все были накормлены, одеты и довольны. Слушая, как он рассказывает о своих дедах и прадедах, Лютава представляла его самого на месте всех этих витязей, воевавших то с лесными вилами, то с голядинами, то с хазарами и обрами… И Красовит выглядел вполне достойным потомком своих предков, что веками брели от самой реки Дунай на северо‑восток и добрались уже до середины земли между Греческим морем и Полуночным. А в этих вечерних сказаниях рассказчики двигались, наоборот, на юго‑запад, к родине предков, и Лютава уже мысленно видела берега Дуная, откуда вышли все славянские роды. Это движение против времени, против солнца, – день за днем, поколение за поколением, все глубже и глубже в прошлое, – было настоящим погружением в Навь. Лютава отмечала в себе желание задать Красовиту вопрос: а понимает ли он, что ежевечерне спускается по мысленну древу в Кощное и всю дружину водит за собою?
Глядя, как отблески огня перебегают по его лицу, Лютава вдруг поймала себя на том, что ей нравится на него смотреть и она будет скучать по нему, когда уедет. А пускаться в путь было уже пора: ведь ее ждала мертвая ведунья Лесава, обещавшая указать путь к облачному колодцу вещих вил…
…Никто не вышел с Белым Обрином сражаться, и обложил он Божич‑городок данью: с каждого двора по черной кунице и по красной девице. Делать нечего, стали божичи дань платить. Со всех дворов собрали красных девиц, молодых молодиц. Осталась одна только сестра Будимирова – Ведислава. И вот сидит она над братом больным, горькими слезами заливается. Он и спрашивает: что это капает, неужели кровля такая худая стала? Отвечает она: не кровля худая, а доля моя горькая – приходится мне идти к Белому Обрину в полонянки…
Честиша тоже сидела возле Лютавы, слушая и уносясь мыслями в дальние дали. После возвращения из леса она изменилась. По‑прежнему была малоразговорчива, но привычка смотреть перед собой и шептать осталась в прошлом.
– Чего ж ты там видела? – спрашивали ее родичи.
– Я Навь видела, только сама того не понимала.
– А почему не говорила?
– Слов таких не было. Захочу сказать – враз онемею.
– А теперь видишь Навь?
– Теперь нет.
Однако родители по‑прежнему сомневались, что ей удастся найти жениха.
– Лесом отмеченные не живут замужем, – толковали бабки. – И году не пройдет – помирают.
– Честиша будет замужем жить, – заверила их Лютава. – Долго жить и счастливо. У нее защитница в Нави есть сильная. Только здесь ей жениха нет. Я ее с собой заберу и сама судьбу ее найду.
– Что ж, – баба Твердома развела руками, – ты ее из леса вывела, в люди воротила, теперь твоя она. Верю, не обидишь – мы же родня… А время ей давно пришло…
– Пришло наше время… – согласилась Лютава. Надеясь, что это и ее самой касается.
– … Поднялся Будимир на резвы ноги. Послал жену к брату своему, чтобы топор его наточил: не согласился брат, попросил любви от жены Будимировой. Послал к другому, чтобы стрелы ему изострил – и тот того же захотел. Сел Будимир на коня, взял топор, какой был, взял стрелы, и пока ехал через Божич‑городец, дивились люди: не узнали его. Не бывало, говорили, такого витязя статного да могучего с тех пор, как захворал наш старый Будимир…
Лютава покосилась на брата. Лютомер тоже вроде бы слушал, но она чувствовала, что его мысли далеко. Между Красовитом и щедроводцами все было уряжено, Лютомер спокойно мог возвращаться в Ратиславль, но отчего‑то медлил. Только Лютава знала – отчего. Они ни разу не говорили об этом, но она знала: ему не дают покоя мысли о смерти князя Святомера. Вернее, о его молодой вдове, которая теперь получила свободу. Но ненадолго. Если к дожинкам сама она, Лютава, не приедет к Ярко, чтобы стать его женой, то он возьмет за себя Семиславу. А память о деве‑лебеди не покидала Лютомера весь этот долгий год.
