Неужели и этот разговор в автобусе — результат психологического шока? Нет. Был другой шок, продолжавшийся годами. До пожара жители городка даже не представляли, какой «шалун» живет среди них, какой «озорник» в модной одежке прогуливается по улицам. Авторитет отца, чопорность матери принимались за некое достоинство, распространявшееся и на сына. И не одно юное сердце вздрагивало завистливо: вот, мол, как молодые годы проводить надо! Да, вытрезвитель не относится к наиболее почитаемым учреждениям, и сама попытка Нефедова спасти дружка для многих в городке окрасилась в романтически возвышенные тона. Прямо капитан Сорви-голова, никак не меньше. А он в ореоле хамства и неприкосновенности продолжал шествовать по улицам, шаловливый и улыбчивый.
Эти слова принадлежат Нефедову. Он так часто повторял их, и в столь неподходящих обстоятельствах, что слова запомнились многим.
— Ненавижу Потапова! — капризно кричал Нефедов, когда его в наручниках везли на место происшествия, к стенам обгоревшего дома, чтобы уточнить показания.
— Ненавижу Потапова! — выкрикивал он в кабинете Галины Анатольевны Засыпкиной, требуя, чтобы во время допроса не было Потапова, а если тот хотя бы заглянет в дверь, то он, Нефедов, не будет давать показания, откажется от тех, которые уже дал, и вообще такое сделает, что следователь Засыпкина очень пожалеет, если в кабинете хотя бы на минуту покажется ненавистное лицо зловредного Потапова.
А между тем у Потапова приятное лицо, в глазах светятся ум и ирония. Разговаривать с ним интересно, так как за каждым словом у него — знание своего дела.
Кто же такой Потапов, и чем он вызвал столь буйные чувства в душе Нефедова? Это сотрудник уголовного розыска. В его обязанности входит работа с несовершеннолетними.
У Николая Сергеевича Потапова мнение о Нефедове, о его умственных и общественных данных невысокое. «Он, конечно, был довольно заметной личностью в городе, — говорил Потапов, имея в виду не только рост своего подопечного. — Попадаются иногда подростки, которые твердо уверены в каких-то своих правах на особую жизнь, особое к себе отношение. Больше им, видите ли, положено, больше позволено. И всеми силами они эти права отстаивают».
Потапов знал о каждом шаге Нефедова, о каждом поступке, чем приводил того в бешенство. Николай Сергеевич прекрасно понимал, что произносить перед Нефедовым душеспасительные проповеди — значит смешить его, расписываться в полнейшей своей беспомощности. Он поступал иначе — вызывал Нефедова в кабинет и докладывал обо всем, что тот натворил за отчетный период. И тем самым безжалостно доказывал, что Нефедов — примитивный хулиган, в его поступках нет ничего, кроме подловатости и откровенной дури.
— Мелочное тщеславие — вот что стоит за каждым твоим шагом, — говорил Потапов. И доказывал, что дело обстоит именно так.
Естественно, когда в городе что-либо случалось, Потапов направлялся к Нефедовым. Средь бела дня. На виду у соседей. И все знали, кто идет, к кому и по какому поводу. Лидия Геннадиевна была вне себя от возмущения.
— Для некоторых слово «вытрезвитель» звучит несерьезно, а для меня это такое же государственное учреждение, как горисполком, милиция, общественная баня и так далее, — рассуждал Николай Сергеевич. — Он оскорбил меня тем, что осквернил государственное учреждение. Родители упрятали сынка в Рязанскую область? Хорошо. Я добился того, что очень уважаемый в городе папаша и очень уважающая себя мамаша взяли стекла, молоточек, гвоздики и пришли стеклить окна в вытрезвителе. Было очень забавно. Позволять куражиться над людьми, доказывать свое превосходство? Не-е-ет! Что стояло за всеми его выходками, я знаю — пренебрежение. И оно было продолжением тех чувств, которые переполняли его родителей.
Галина Анатольевна пообещала Нефедову, что Потапова на допросе не будет. Для пользы дела пообещала: уж очень этот молодой человек был нервозным. И надо же такому случиться — как раз во время допроса в дверь заглянул Потапов, заглянул случайно, не зная даже, что идет допрос Нефедова. Заглянув, увидел, вошел... И... Ничего не произошло с Нефедовым. Никакой истерики. Присмирел, опустил глаза, зажал коленями ладони и сидел, уставясь в пол.
— Что? Доигрался? — не выдержал Потапов. — Всем доказал?
— Ненавижу Потапова! — пробормотал Нефедов, когда тот вышел.
— За что? — спросила Галина Анатольевна.
— Лезет куда надо и не надо, нос свой сует во все дыры! Ко мне пристал как банный лист. Больно усердия много!
— Это усердие называется отношением к делу.
— А! — махнул рукой Нефедов. — Знаем!
— Ты этого не можешь знать, потому что у тебя никогда не было своего дела.
— Как это не было? Я работал.
— Ты не работал. Ты числился.
— Сейчас все числятся.
— По себе меришь, — усмехнулась Засыпкина. — И потом, сам видишь, что не все... Потапов — живой пример.
— Выслуживается!
— Это тоже плохо? Ты вот числился, и что же мы имеем на сегодняшний день?