Луис рассказывает мне историю города, а я представляю, как он стоит перед классом студентов и они ловят каждое его слово. Я достаю блокнот и записываю несколько фактов, которыми он делится со мной. Закончив говорить, он жестом указывает на открытое пространство.
– Присядем на минутку?
Я киваю, следуя за ним к самому краю. Он протягивает мне руку, и я опираюсь на нее, присаживаясь на волнолом. Мои ноги свисают над океаном.
Он отпускает меня и садится рядом.
– Днем здесь очень жарко, – говорит Луис. – Но ночью все меняется. Приходит прохлада, и набережная становится…
– Волшебной, – заканчиваю я за него, смущенная нотками волнения в своем голосе. Это та самая Куба, которую мне описывала бабушка.
– Да.
На заднем плане мужчина играет на гитаре. Рука Луиса лежит на камне в нескольких сантиметрах от меня, его пальцы длинные и тонкие, ногти аккуратно подстрижены, кожа на несколько оттенков темнее моей.
Эти сантиметры кажутся мне непреодолимым расстоянием.
Его голова опущена. Он смотрит не на закат, не на восхитительно прекрасное небо, а на наши руки и то расстояние, которое их разделяет.
Мне безумно хочется прикоснуться к нему, но моя ладонь словно приросла к камню.
– Скажи, в Соединенных Штатах тебя кто-нибудь ждет? – наконец спрашивает он тихим голосом.
Мое сердце колотится в груди.
Мне требуется мгновение, чтобы заговорить, и когда я это делаю, то слышу лишь шепот, заглушаемый ударами моря о скалы, группой музыкантов, играющих в нескольких метрах от нас, и проносящимися мимо машинами.
Но я знаю, что он слышит меня.
Его рука двигается.
Сантиметр. Два.
Его мизинец касается моего. Он замирает, ожидая ответ.
– Нет.
Остаток вечера, с того момента, как мы покинули Малекон и до момента, когда Луис оставил меня в ванной, а сам, кивнув на прощание, поднялся по лестнице наверх, в свою комнату, мы провели в молчании.
Я смотрю ему вслед, и меня не покидает мысль о том, что сейчас он направился к своей жене. Мне очень стыдно за то, как я вела себя сегодня днем. Между нами ничего не произошло, но меня обуревало желание. Все, больше никаких экскурсий в компании Луиса не будет.
Я поднялась по лестнице и вошла в свою комнату, поставила сумку на кровать и достала контейнер с прахом бабушки. Я поставила самодельную урну на стол и вышла в коридор в поисках Анны. Я нашла ее в крошечной комнате рядом с кухней. Она сидела на диване в помещении, которое раньше, вероятно, было маленьким салоном в их огромном доме, а теперь превратилось в единственную гостиную. Шелковая обивка дивана выцвела и износилась, ткань местами провисла и растянулась, но, несмотря на это, было понятно, что когда-то этот диван был роскошным.
Анна встретила мое появление с улыбкой и указала на пустой стул напротив нее.
– Вижу, вы уже вернулись. Луис показал тебе Гавану? Вы хорошо провели время? Мне очень жаль, что я не смогла пойти с тобой, но сегодня тот день, когда я хожу на рынок, а девочки, честно говоря, не умеют выбирать овощи, – говорит она с улыбкой.
Я предполагаю, что под «девочками» подразумеваются мать Луиса и его жена.
– Сегодня у нас будет ропа вьеха, – добавляет она.
Название этого блюда напоминает мне о недавнем рассказе Луиса о том, как на Кубе организована система обеспечения продуктами питания, и о тех проблемах, с которыми сталкивается большинство кубинцев. Это блюдо, название которого переводится как «старая одежда», – одно из моих любимых. В его составе мелко порезанная тушеная говядина, приправленная перцем и чесноком, которая при подаче кладется в тарелку поверх риса.
– Это было чудесно. Я смогла увидеть весь город.
Анна наливает мне кофе из кофейника, стоящего на подносе перед нами. Она делает глоток, и я следую ее примеру.
– Я очень рада, что тебе понравилось. Но, полагаю, ты пришла ко мне не для того, чтобы говорить о Гаване, не так ли? Ты открыла шкатулку, и у тебя появились вопросы?
Я киваю.
– Да. Вы знали о том, что у моей бабушки были отношения с одним человеком здесь, на Кубе? В шкатулке, которую она закопала на заднем дворе дома, лежали его письма к ней. Я думаю, что он был революционером. Вы знали о нем?
– Я его совсем не знала. Мы с Элизой были лучшими подругами. Мы все друг другу рассказывали. Но с ним все было иначе. Она немного, намеками говорила о нем, но не называла имени, – со вздохом произнесла Анна. – Это были опасные времена. Гнев Батисты был беспощаден. Вероятно, она не рассказывала о своем молодом человеке потому, что хотела защитить его и тех, кого любила. Но я знала, что Элиза попала в беду. И я знала, что она очень страдала.
Анна делает еще один глоток кофе.
– Что именно ты хочешь знать?
– Я хочу знать все. Как его звали? Что произошло между ними? Неужели он действительно был связан с Кастро? Он все еще здесь, на Кубе?
– Я расскажу тебе все, что знаю, потому что она хотела, чтобы ты прочитала эти письма. Она хотела, чтобы ты познакомилась с этой частью ее жизни.
– Но почему она просто не рассказала мне все? Я не понимаю, почему она никогда не упоминала о нем, когда рассказывала мне о Кубе.
