Волны лижут ступни, вымывая из-под них мелкий ракушечник, образуя под ними провалы и словно пытаясь нас обокрасть. С каждым новым шагом и с каждой волной я обнаруживаю в себе всё меньше решимости.
Первоначальный запал почти иссяк, и теперь я не уверена, хочу ли я этого разговора. Зачем? Для чего унижаться перед чуваком, который если когда-то и испытывал ко мне что-то, то так и осмелился в этом признаться? Видимо, не настолько сильны были его чувства. Видимо, он не любил меня так, как Артём, не любил так, как я его любила, и вся наша история просто глупое, ничего не стоящее, недоразумение.
Ну и что, что мы стали друзьями по переписке задолго до того, как познакомились. Разве это что-то меняет? Возможно, у него таких «подруг» прорва. Это я, наивная, размечталась, что между нами есть какая-то высшая связь. Пора спуститься с небес на землю: никаких «родственных душ» нет. Ни «родственных душ», ни «единственных не параллельных». Бред это всё. Блажь, действительно. Мы с Алексом очень разные. Я живу эмоциями, он любые эмоции подавляет разумом, волей. Я бы не смогла его бросить одного ночью в незнакомом районе, да ещё и в таком состоянии…
— Как вы нас нашли? То есть, ты меня, — с нескрываемой досадой и злостью спрашиваю Валентина.
Он идёт рядом, примагнитившись взглядом к розовеющей полоске на горизонте и зажимая в ладони плетёную ручку перекинутой через плечо огромной пляжной сумки с нашей обувью. Его безупречную причёску растрепал ветер, и это сделало его каким-то тёплым и земным.
— Ну, вас долго не было. Мы пошли вас искать. Алекс ещё телефон, как на зло, оставил… Мы его на «нашем» месте нашли, где обычно купаемся, он сказал, что ты здесь, попросил забрать вещи.
— То есть, он не за мной тебя послал, а за вещами? — Я резко останавливаюсь, словно наткнувшись на невидимую преграду и машу длиннющими рукавами. — Всё, Валентин, иди один.
— Да перестань ты, Жень!
— Нет, иди, я… я сама как-нибудь…
— Что сама, Жень? Идём, ты одна здесь заблудишься!
Он, закинув руку мне на плечи, подталкивает меня вперёд, а я, от накатившей с удвоенной силой обиды, снова впадаю в истерику:
— Да ну и пусть заблужусь! Пусть я вообще здесь утону, в этом чёртовом море! Как будто кому-то есть дело! Как будто ему есть до меня дело! Он меня бросил, Валентин, снова бросил одну! Здесь, в темноте… просто взял и упёрся!
Валентин, успокаивая, прибивает меня к себе и, уткнувшись в его грудь, я окончательно сдаюсь во власть чувству вселенской несправедливости и саможалению:
— Ему пофик! Абсолютно на меня пофик! Он и тогда не хотел быть со мной, и сейчас… Ему вообще на меня параллельно!..
— Не упёрся, — дождавшись паузы, поправляет Валентин.
— Что? — гнусавлю я, оторвавшись от мокрого пятная на его футболке.
— Не упёрся, а уплыл. Жень, давай ты с ним поговоришь? Я не знаю, что он думает насчёт тебя, он не говорит, но я вижу, как ему плохо. И тебе плохо без него. У него за эти годы не было ни одних нормальных отношений…
— Так у него их и до этого не было! — тут же зверею я. — Ему просто нравится так жить: сегодня одна, завтра другая! Никакой ответственности, обязательств, никакого выноса мозга…
— И чувств! — обрубает Валентин. — Только вечная тоска и одиночество… Жень, я знаю, что это такое. До встречи с Никой я тоже так жил. Одна, другая, третья… Вроде прикольно. Вроде ты такой весь классный, востребованный, все тебя хотят, кто-то даже больше, чем на вечер... Только со временем начинаешь понимать, что ты себя растрачиваешь впустую. Что ты не создаёшь ничего, а только разрушаешь и разрушаешься сам, как замок из вот этого ракушечника… — Он сгруживает ногой мокрый песок, и мы вместе наблюдаем, как его неумолимо размывает отступающей морской пеной. — И, поверь мне, Жень, это тоже боль. Она другая. Не острая. Не та, от которой прыгают с крыш или разбиваются на машине. Она привычная, с ней сживаешься, но это всё равно боль.
— Ты так говоришь, будто тебе лет семьдесят. Или Алексу… Он наверняка даже не думает о подобных вещах!
— Одиночество души, Жень, — не среагировав на мой ядовитый тон, Валентин продолжает философствовать, — это хроническая болезнь, и случится она может в любом возрасте. Хотя… как хочешь! — Внезапно переключившись, встряхнув и поправив на плече сумку, он вдруг шагает дальше. — Можешь оставаться здесь. Сидеть, жалеть себя, винить кого угодно, того же Алекса… Только чем ты его тогда лучше? Вы друг друга стоите, оба бараны…
Немного обалдев от такой внезапной грубости, я сама не замечаю, как выдвигаюсь за Валентином.
— Я вообще-то не баран!
— Прости, овца!
— И не овца! — возмущаюсь, пытаясь остановить его и тем самым ускоряя. — Я лев, то есть, львица, царица, между прочим! А вот Алекс — козер! Тут ты прав! Упёртый, упрямый баран, который не может перешагнуть через свои дурацкие принципы!
— Значит, баран победил львицу. Очень смешно, Женя, ты сдалась!
— Ничего я не сдалась! Просто у львицы обязана быть гордость! У меня должна быть гордость, а с ним я теряю её!
— Гордость — не такая уж большая плата за то счастье, которого вы лишаетесь!
