— Имельда… — жалобно позвал Гектор.
— Вон с глаз моих! И чтобы духу твоего здесь не было!
— Как же… как же наши песни, Имельда? — пролепетал он совсем не то, что вертелось на языке, обескураженный её реакцией. Услышав вопрос, она разозлилась ещё сильнее: глаза сверкнули так, будто хотели сжечь его на месте, а голос задрожал от сдерживаемых эмоций.
— В моей жизни не осталось никаких песен после того, как ты предал нас. Я не оставила ни единой. И никто в моей семье больше не пел, не играл и не танцевал.
Гектор открыл рот, да так и замер, поражённый — то ли самими словами, то ли тем, какая боль крылась за ними.
— В моей смерти всё останется по-прежнему, — продолжила Имельда. Она совладала с чувствами, и её тон снова стал ледяным и непроницаемым. — Пой свои песни кому-нибудь другому и не показывайся мне больше никогда.
На этот раз она не скрылась из виду, а застыла, скрестив руки, и Гектор понял, что это значит: Имельда ждала, пока он уйдёт. Она знала его слишком хорошо. Закрытое окно не помешало бы ему провести здесь всю ночь, умоляя о прощении, но теперь он вынужден был, запинаясь и спотыкаясь, плестись восвояси, ощущая спиной испепеляющий взгляд Имельды.
Что-то оборвалось внутри.
Добредя до своей обшарпанной лачуги и плюхнувшись прямо на пол, Гектор какое-то время сидел без движения, уставившись в одну точку. Гитару он положил рядом и машинально постукивал пальцами по деревянному корпусу. Затем взглянул на неё, словно увидел впервые, и, вскочив, в порыве отчаяния отпихнул ногой. Гитара проехалась по полу, протяжно загудела, и этот звук, прозвучавший как укор, заставил Гектора опомниться. Он никогда, никогда не позволил бы себе так обращаться с инструментом, и теперь, рассматривая появившиеся на деке уродливые царапины, недоумённо приподнял брови.
«Прости, красотка, — наконец пробормотал Гектор, неуклюже поглаживая гитару, будто она была живым существом. — Что нам теперь делать…»
На следующий день он отнёс её на барахолку. Ему казалось, что после вчерашней вспышки гнева он уже не вправе играть на этом инструменте.
Спустя некоторое время стало ясно, что дело в другом. Он просто не мог теперь играть вообще — в ушах звенело Имельдино «…не осталось никаких песен после того, как ты предал нас».
Хотела она этого или нет, но Имельда и ему не оставила никакой музыки.
========== В жизни — I ==========
Шумный праздник на центральной площади Санта-Цецилии собрал едва ли не всех жителей. Измотанные гражданской войной, они находили отдушину в ярких карнавальных традициях, стремясь забыть о пугающей действительности. Впрочем, Санта-Цецилия находилась в такой глуши, что почти все сражения обходили это местечко стороной, однако времена, тяжёлые для всей страны, не прошли даром и для скромного городка.
Эрнесто де ла Крус, сын зажиточного торговца, долго готовился к этому дню. Пятого мая* лучшие музыканты Санта-Цецилии выступали под открытым небом, показывая своё мастерство, и он не мог упустить шанс заявить о себе. Они с Гектором не могли.
До центра надо было ещё добраться, и Эрнесто волок друга за руку, уверенно прокладывая путь через толпу. Тот постоянно отвлекался, то здороваясь с приятелями, то посылая воздушные поцелуи встречным красоткам.
— Эй, поживее, всё пропустим! — прикрикнул Эрнесто, когда Гектор вновь зазевался, проходя мимо площади Кастильо. Здесь тоже возвели праздничную сцену, у которой теснилась куча народа.
Гектор лишь беззаботно отмахнулся, высвобождаясь из крепкой хватки: его живо интересовало всё вокруг, и он никак не мог взять в толк, зачем им так спешить, если впереди вся ночь. В толпе послышались крики, словно кого-то хотели раззадорить, и вскоре чуткий слух музыканта различил слова: «Спой нам ещё, Имельда! Не уходи!» Гектор вытянул шею, пытаясь рассмотреть, из-за чего весь переполох. Взгляд выхватил из гущи людей стройную девушку в ярко-фиолетовом платье, вокруг которой вились ухажёры — сразу заметно было, что они борются за её внимание.
— Говорю же, я устала! — сердито воскликнула она, дёрнув плечом. Гектор ещё не осознал, что на его лице появилась блаженная улыбка (улыбка идиота, как с дружеской иронией говаривал Эрнесто), зато осознал, что только что увидел самое прекрасное создание на земле. Девушка ступала с королевской грацией, словно и в самом деле шествовала по дворцовой зале, а не по площади в богом забытом городке. Лицо у неё было дивной красоты, Гектор непременно сравнил бы его с полотнами великих художников, если бы был мастером поэтичных сравнений. Очнувшись от наваждения лишь тогда, когда восхитительная незнакомка прошла мимо, не уступая уговорам спеть ещё, Гектор схватился за гитару. В любом другом случае он забросал бы девушку комплиментами, да и сам бы не забыл покрасоваться, но сейчас язык будто к нёбу приклеился, и осталась одна возможность: позволить музыке выразить его чувства.
