– Это я, Пташка, пришел, – подал голос юродивый.
Некоторое время ничего не происходило, а потом до кустарника, в котором засела парочка, стали долетать обрывки фраз. Кто-то говорил с Птахом из-за двери. Хриплую, явно искаженную чем-то речь было не разобрать, к тому же язык был Треске и Паштету незнаком, но юродивый иногда кивал, словно понимал обращавшегося к нему невидимку, неумело повторяя отдельные слова, а то и вовсе невпопад подпевая.
– Ты что-нибудь понимаешь? – тщетно вслушиваясь, прошептал Паштет.
– Ни хрена я не понимаю. Тарабарщина одна.
В этот момент странный разговор прекратился и за дверью наступила тишина. Еще немного постояв, Птах, придвинувшись к замочной скважине, неразборчиво пробубнил и, нагнувшись, положил что-то у порога. Кулек, догадались повара и залегли в вереске, когда блаженный, снова надвинув на лицо капюшон, прошел неподалеку от них, двигаясь к склону холма.
– И что это было? – спросил Паштет, когда он скрылся из виду.
– Дичь какая-то, – буркнул растерянный Треска, засовывая бутылку обратно в рюкзак.
– Пошли и мы. Ночь уже. Авось, успеем.
– Подожди ты.
– Давай хоть фонарик зажжем…
– Тихо! – шикнул Треска, когда из башни снова послышались звуки и дверь стала приоткрываться.
Не спуская с нее глаз, парочка опять вжалась в землю. Дверь полностью открылась, и они увидели фигуру в странном одеянии, поверх которого был накинут маскировочный плащ. Глаза незнакомца мерцали тусклым зеленоватым огнем.
– Ну и урод, – вглядываясь, сказал Паштет, в темноте не сразу различив надетый на голову обитателя башни респираторный шлем с подсветкой.
Загадочная фигура постояла на пороге, неторопливо оглядываясь, подняла с земли оставленный Птахом кулек и прорычав что-то нечленораздельное, с силой зашвырнула его подальше в кусты. Обошла башню, видимо, убеждаясь, что полуночный гость ушел, затем снова скрылась внутри.
– Кто это, – с ноткой страха прошептал Паштет, украдкой перекрестившись.
– Тот самый дядя, ясень пень, – отозвался Треска. – Смотри.
В окошке на вершине башни погас свет. Еще через несколько минут до них донесся приглушенный звук, как будто передвигали что-то тяжелое и металлическое, потом все стихло.
– Прояснили ситуацию, – поправил ушанку Треска.
– Сейчас-то можно идти? – с надеждой спросил Паштет.
– Хрен я теперь отсюда уйду, – упрямо бросил приятель.
– Делать-то что еще? Скоро дубак настанет, а мы еще и в кустах валяемся. Хватить уже шляться, просифониться не хватало.
– У нас антисептики есть. – Паштет смотрел, как Треска шарит в зарослях вереска.
– Что ты делаешь?
Не ответив, толстяк привстал, сжимая что-то в кулаке и, размахнувшись, запустил в сторону двери. Раздался глухой стук.
– Спятил?! Идиот! – взвыл Паштет. – Заметит же!
– Заткнись.
Они стали ждать, но ничего не происходило. Изнутри башни не доносилось ни звука. Паштет трясся как осиновый лист.
– Уснул он там, что ли, – шмыгнул носом Треска.
– Или исчез, – суеверно пискнул Паштет.
– Ага, как же. Кто он по-твоему? Гудини?
– Призрак! – выпалил Паштет, которому страх и сивуха ударили в голову. – А тот, кто его увидит – сглаз!
– На жопу глаз.
– Так Птах говорил, помнишь?
– Мда, слаб ты на выпивку стал, чувак.
– А где он тогда, – обиделся Паштет. – Такой стук только мертвый бы не услышал.
– Нечисто тут, – согласился Треска. – Но в духов твоих я не верю. К тому же…
Откуда-то из леса донесся надсадный протяжный стон. Через мгновение ему ответили с другой стороны.
– Лешие! – как ужаленный, подскочил Паштет. – Сглазил нас, паскуда!
– Да не кипиши ты, – постарался успокоить приятеля сам струхнувший Треска. – Может, это из деревни…
– Как же. Где она, деревня, мы вон сюда сколько чапали. Духи все это лесные, делать-то что теперь?!
Пока Треска собирался с мыслями, стон послышался снова, на этот раз перетекая в вой.
– А-а-а! – обезумев от страха, заорал Паштет и, инстинктивно видя в башне единственное укрытие, выскочил из кустов, бросился к нему, отчаянно замолотив кулаками по двери. – Открой ее! Слышишь?! Пожалуйста!
– Залипни, урод! – Подскочивший напарник врезал истерившему Паштету по уху. Это придало ему смелости. Но он понимал, что ненадолго. Сомнения в доносившихся из леса звуках быть не могло. Кому бы они не принадлежали, ночные обитатели выбрались на охоту, а настроение приятеля передавалось и Треске. – Хватит икру метать, ссыкло вонючее!
– Господи Иисусе Христе, сыне Божий… – едва не плача, сполз по стене Паштет, судорожно бормоча молитву. – Да святится имя Твое…
Никакой реакции на поднятый ими шум изнутри не было и Треска, плюнув, включил фонарь, бегло оглядывая дверь. Разглядев зазор между ней и косяком, он посветил внутрь, увидев опущенную щеколду. Достав нож, просунул его в отверстие, стараясь лезвием поддеть шпингалет. Наконец это удалось. Рванув дверь на себя, Треска за шкирку втолкнул приятеля в башню и, забежав следом, вернул задвижку на место. Оказавшись в помещении, оба отдышались.
– Думаешь, это их остановит? – спросил Паштет, слегка успокоившись.
– Если захлопнешь варежку и не будешь орать.
