– Ага. Сказал, когда мы с ним столкнулись во время матча.
– А.
Я кивнула, поправив сумку на плече.
– Расскажи потом, как все прошло, – наконец брякнул Клэй.
– Хорошо.
Я показала ему знак мира в самом неловком на свете прощании, а потом поспешила прочь. Воспоминания о том, как он ласкал меня языком, навсегда запечатлелись в моей памяти.
Всю неделю я избегал Джиану.
По ощущениям было все равно что отказать себе в удовольствии прыгнуть в освежающий родник в жаркий летний день или не давать себе попить воды, когда страдаешь от обезвоживания, но я должен был это сделать.
Я увяз слишком сильно.
Уже почти неделю назад Джиана отвела меня в обсерваторию, чтобы отвлечь от мыслей о матери, хотя не знала всех масштабов случившегося. Эта девчонка прекрасно понимала: лучше не давить на меня, когда я сообщил, что не могу говорить об этом. А еще она по какой-то причине беспокоилась достаточно сильно, чтобы не оставлять меня одного даже притом, что я источал одно только безразличие.
Она знала, без единого слова с моей стороны, что мне что-то нужно.
Она знала, что именно.
И позволила мне раствориться в ней.
Всю неделю меня не покидали воспоминания о том, каково было лишиться самообладания из-за нее, и чувствовать, как она лишается его из-за меня.
Я хотел ее.
Хотел так сильно, что в груди зияла дыра каждый раз, когда ее не было рядом.
Я даже перестал думать о Малии и, возможно, уже давно. Не мог точно сказать, когда фокус моего внимания сместился, но знал, что произошла фундаментальная перемена. Я знал, что теперь желание прикоснуться к Джиане возникало вовсе не потому, что меня заботило, как кто-то наблюдает за нами и докладывает обо всем моей бывшей.
А потому что я сам хотел прикасаться к ней, обнимать ее, ощущать ее вкус.
Но сама она хотела вовсе не этого.
Я всю неделю лишался ее внимания, чтобы напомнить самому себе, вдолбить в свою тупую башку: она хотела другого парня, а Клэй Джонсон – всего лишь болван, который согласился помочь ей достичь цели.
Нет, болван, которому и принадлежала эта затея.
Всю прошедшую неделю разочарование боролось во мне с чувством благодарности, сколько я ни пытался справиться с ним в тренажерке или на поле. Я без устали надумывал лишнего, анализируя каждый момент, что мы провели вместе, и задаваясь вопросом, почему мне потребовалось так много времени, чтобы увидеть, по-настоящему понять, что же я чувствовал на самом деле.
И совершенно неясно, какое чувство преобладало.
Я злился на самого себя, на нее, на Шона и Малию. Я был опустошен из-за сложившейся ситуации, но еще больше от мысли о том, как Шон будет прикасаться к ней в точности, как я.
И все же, если таков единственный способ обладать Джианой… то я благодарен.
Я воспользуюсь каждым драгоценным мгновением, каждым притворным поцелуем, каждым уроком, который она позволит мне ей преподать. Я уничтожу себя в пыль и позволю ей оставить меня в прошлом, если так сумею впитать все, что она представляет собой прямо сейчас.
Такой вот я дурак.
Дурак, который отказывался выйти из игры, хотя знал, что потерпит поражение.
Разительные отличия между Джианой и Малией всю неделю проносились в моей голове, словно слайды презентации. Я не удержался и сравнивал их, одну, такую мягкую, а другую острую, как бритва. Малия получала удовольствие от того, что манипулировала мной, сбивала с толку и напоминала о том, как мне повезло, что она у меня есть, и как легко я могу ее потерять – что и произошло. Раньше мне тоже это нравилось – ее уверенность, игры, которые она так любила устраивать. Это возбуждало, превращалось в погоню.
Но Джиана была полной ее противоположностью.
Я сам еще не успел это осознать, а она уже увидела проблемы с тем, что я слишком часто ставлю других превыше себя, позволяю Малии и даже собственной семье вытирать об меня ноги, потому что именно этого от меня всегда и ожидали. Джиана при любой возможности напоминала мне, что я достойный, хороший, что к чему-то стремлюсь.
Желудок скрутило, пока я поправлял галстук перед грязным зеркалом в своей комнате в общежитии, понимая, что сегодня у меня не получится ее избегать. Мне и так было сложно всю неделю оставлять без внимания ее сообщения или говорить ей, что я занят, не смотреть в ее сторону каждый раз, когда она появлялась на поле или в кофейне, перекраивать свое расписание, чтобы не находиться с ней в одном и том же месте слишком долго.
Но сегодня вечером состоится командный аукцион.
Ее мероприятие.
И я знал, что мне будет невыносимо видеть ее, быть рядом, даже находиться в одном помещении.
Меня это прикончит.
И все же я жаждал этого.
Это было ненормально, нездорово, но я уже не мог отличить хорошее от плохого, пока крутился перед зеркалом и рассматривал себя в отражении, разглаживая черный смокинг, взятый напрокат на этот вечер. Я выключил свет и вышел из комнаты, сказав соседу и товарищу по команде, что встречусь с ним на стадионе, но был в таком же раздрае, как и в тот момент, когда оставил ее возле обсерватории на той неделе.
Мне нужно пройтись в одиночестве.
