А Ара повздыхал утробно за жизнь, за работу, да выскочил до придорожного столба. Где оставил сырую визитку и ушел домой усталый и унылый. И немного грустный.
Банана согнали с кресла на стульчик, усадили на его место Аню, как Королеву Бала, и стали уничтожать оставшееся пойло. А Белка взяла зефирно нежную сигарету «Kenta» и, под-закинув голову, опять обернулась хладной.
Нет, нет. Это не была безрукая Венера, хотя чем-то и походила на неё, ведь далеко не случайно Виталий не на ней остановил свой выбор. Это была ещё и близорукая Венера. И в полусвете светильника она регулярно сжимала ладошки густых ресниц, бросая усечённый взгляд на микро циферблатный хронометр, вознесенный вглубь секретера.
– Чего ты, Лена, надрываешься? – посочувствовал ей Виталий, угнетаемый чувством вины за то, что не оправдал её ожиданий. И переставил часы на стол.
– Не клади часы на стол! – встрял Банан. – Это что тебе, столовый прибор, что ли?
Виталий стебанулся, но – дико. И переставил часы на подоконник.
– Вот ты приколол, Виталя, со своей услугой, – усмехнулся Банан. – Когда человек смотрит на часы, ему кажется, что он куда-то опаздывает, чего-то не успевает. Время угнетает человека. А ты поставил переносчик этой заразы прямо перед носом! Наверное, поэтому-то ты и не носишь часов?
Но Виталий уже сидел на стульчике, упав головой на колени, и, обхватив их руками, ни то о чём-то переживал, ни то что-то пережёвывал. Или уже пережевал свои переживания, но никак не мог их хоть как-то проглотить, смирится с тем, что из рациональных побуждений он отверг иррациональные, стоявшие за Белкой:
Как за цветастой ширмой, за которой она ещё вчера уже прямо за столом начинала медленно для него раздеваться у него в предвкушении предстоящего им сегодня соития, слушая, как туго бьётся его мозолистое (от сердечных подвигов) сердце. Стараясь попасть в ритм с его тамтамом. И сегодня, в душе уже абсолютно обнаженная – всем своим трепетным сердцем – и готовая ко всему, совершенно искренне устремилась было к нему навстречу, светясь от счастья. Абсолютно уверенная в том, что она, безусловно, победит в этом нелепом состязании свою неказистую подругу. Которых все красавицы берут с собой отнюдь не для того чтобы им проигрывать, но только для того чтобы более выгодно смотреться на их фоне. А вероятному другу покорённого ею красавца было кем заняться, и их компания не распалась раньше времени. Да и чтобы красавцу не пришлось разрываться пополам между старой дружбой и новой страстью.
И теперь, от внезапно охватившего её разочарования, Белка столь же решительно завернулась от Виталия в черный плащ абсолютного равнодушия. А потому – столь же решительно и распахнула его полы Банану. Представ перед ним, так сказать, во всей красе! В том самом обнаженном от любых предрассудков сиянии счастья, которое в ней вчера за столом буквально весь вечер искрилось улыбками в предвкушении своей сегодняшней победы. Снова накрыв Банана с головой плащом своего величия. Чтобы он опять утонул у неё на груди в его нежных складках и навсегда в них с тех пор потерялся, даже уже не пытаясь выпутаться из этих блестящих – в свете луны – иллюзий.
Когда Аня не выдержала этих художественных толкований Бананом реальности и заслышала новый позыв страсти, она сгребла Виталия в охапку со всеми его сомнениями и уволокла его прочь, в ночь.
И пока Виталий и Аня висли в мягком воздухе двора, спешно скрещиваясь в сарае, в опьяненном мозгу Банана судорожно извивался скользучий червячок сумасбродной активности. И он, чтобы стать в её глазах Человеком, с энтузиазмом пролетария кидал в свою «Мальвину» словами, отточенными, как серп, и вескими, как молот:
– Вся так называемая проблема падения Красной Империи только в том, что советский человек поддался чарам сирен радиостанций «Голос Америки» и ей подобных. Поддался и подался всей душой на Запад, и попал в Запад-ню. Именно в запад-Ню! То есть – остался голышом. После того, как Запад произвёл с ним тот же фокус, что и Азазелло5 – в варьете.
Но Белка его слов в рот почти не брала, не спеша с ответом. И только утомленно отмахивалась от его ударов по её психике, думая, что он предлагает ей раздеться, укромно под’развалившись в роскошном кресле, как на троне. Да в тишь, знай себе, потягивала остаточный «шампунь», на каждый его тезис отсверкивая хрустальным бокальчиком мерцающие радуги блуждающей под музыку рукой.
– Ну, что, пойду я домой. А то уже времени много, – решила Белка, когда «идеальная пара» вернулась в дом. – Лёша, ты проводишь меня?
– Я назову тебя «день грусти»,
Я дам тебе взаймы ночей.
Расплавив плоть твоих очей.
На слёз «пластмасски» я наложу пласт ласки,
Словно художник, что на грунт накладывает краски.
– Размечтался! – усмехнулась Белка.
Заставив его возмутиться:
– Твоё имя – день грусти глухой!
Над тобою – звезда циферблата.
Ты уйдёшь.
Я останусь лежать,
Как печаль на могиле Солдата!
Стебанул Банан и, отвернув морду в сторону, демонстративно развалился в кресле.
