Город был переполнен — город, не улицы. Глиняные глухие стены уже успели раскалиться на солнце, воздух дрожал около стен, а иногда вдруг дрожали отражения людей — какой-нибудь раб в распахнутой рубахе, яркая куртка бойкого молодца — слуги раба-приказчика, а рядом с ним зевающая портовая шлюшка выбирается из бешикана, завернутая тоже в яркий грязно-грубый наряд, и шафрановое пятно ее накидки дрожит в отражении от желтой грязной стены… Под ногами в закоулках падали холодные, как вода, лиловые тени, а провалы дверей были еще черней, — на протяжении десяти шагов попалось там, где она ехала, всего человек десять, и потому их можно было меж ними рассмотреть; наверняка оттуда никуда не ушел еще вчерашний холод. Проезжая по улицам, желтым и лиловым, и плотно-многоцветным посередине от людей, Рият видела вдруг из черноты оттуда нежданно-розовые, удивляя этим среди грубых красок Тель-Претвы, костры.
В каждом из разгороженных закутков бешиканов лежали тюки товаров, завалы товаров, груды товаров, и купцы и путники, расстелив вблизи своих товаров ковры на утоптанных земляных полах, сидели там вкруг огня и печально-безнадежно беседовали о своих горестях. Те из них, кто направлялся на запад, на Иллон, вовсе не надеялись отплыть в ближайшие дни. Разве только ожидалось, что через дважды по дюжине дней пройдет туда из Майского пролива доготрийский караван, и эти люди рассчитывали к нему присоединиться. Другие же — кому плыть здесь, вдоль побережья — пребывали в расстройстве и в растерянности. Часть из этих людей, сговорившись между собою, уже почти было смогла перетянуть на свою сторону портового капсула, и тот решил, что именно этих людей, составивших из своих судов небольшой караван, проводят до Майского пролива четыре галеры из приписанных к Тель-Претве, — те, какие консул согласился на это выделить. Сперва шторм, потом перепуг от двух вчерашних «змей» задержали их; а затем объявились и известия о том, что эти галеры кустодитор затребовала для своих, лишь ей известных надобностей. Почти все эти купцы были иноземцы; им не было никакого дела до Кайяны и до кайянского кустодитора; они говорили без стеснения о том, что недовольны.
Поселение в бухте Тель-Претва, надо отметить, не было на самом-то деле городом. Пролетая над ним, в колеснице с упряжкою из львов, четырнадцатикосая Атиана, чьи волосы и взгляд как черные стрелы, богиня городов и городских стен, Укрепительница Твердынь, — обнаружила бы городские стены и порт, но города не нашла бы, хоть в квартале хиджарских купцов и белел чистым известняком, и сверкал под солнцем позолоченною медною крышей Храм Атианы — Атианы Благополучного Возвращения Домой. Собственной казны у Тель-Претвы не было, не говоря уж о войске, не было и городских прав, и почти никаких собственных законов, а заправлял ею управляющий, или — на хиджарский манер — консул, назначенный даже не Малым Советом, а семьей Претави, на землях которых построен был этот порт и собственностью коих он считался.
Власть консула не распространялась только на храмовый округ Атианы — хиджарский квартал, прямо говоря — и на округ Храма Кэммона, Утренней Звезды.
Любимая Богами в те времена не подтверждала свою торговлю ни захватами на побережьях, ни союзническими договорами, ни тяжеловесием военных кораблей. У Доготры были другие понятия, и порою она казалась почти незаметной. Но это именно на ее верфях корабелы изобретали суда, способные не только при попутном ветре оказываться недосягаемыми по скорости для любого соперника и почти для любого охотника, — но и два раза за год обернуться до самых далеких на западе вечно тонущих в пурпурных волнах заката Шелковых Островов.
Кстати сказать, из-за этой-то любви к усовершенствованиям и переменам доготрийские корабли с теми же самыми названиями — да хоть та же шайти — нынче вовсе не похожи на те, какими они были всего две тысячи лет назад; и вы, желая представить себе корабль, который потопил когда-то Гэвин, совсем напрасно будете смотреть на пятимачтовую шайти, нынче на рассвете легкой тенью скользящую в порт.
Рият нужно было где-нибудь остановиться; она могла это сделать у консула либо у распорядителя в торговой конторе Претави, но это означало бы чересчур пользоваться любезностью бани Эзехеза — пользоваться так, как будто бы она целиком ему — и Претави — принадлежит. О нет. По узким улочкам, мимо рабского загона на краю небольшого рынка, Рият добралась до ворот квартала Кэммона. Где бы она ни была, она ведь по-прежнему была родом из Доготры; и стало быть, имела право остановиться на земле, которую осеняет Держащий Ясеневый Посох своим усеянным звездами плащом.
Вкруг ворот Храма три огромные змеи замерли, свернувшись в клубки; одна бронзовая змея возвышалась на колонне по правую сторону ворот, вторая — по левую, а третья, обвивавшая ее, греясь на солнце, была живая.
