Собственного раба бани Вилийас давно уже потерял из виду. Тот пытался заслужить снисходительность своего господина всевозможными способами, и некоторые из этих способов приводили к нескольким совершенно излишним перемещениям по кораблю.
«Дубовый Борт» пока был еще слишком далеко от встреченного паруса, чтобы его можно было увидеть с палубы. Даже и с мачты дозорщик его увидел лишь некоторое время спустя.
Они сходились под не очень узким углом, поскольку тот корабль шел на северо-запад, а «Дубовый Борт» и «Лось» забирали больше в море. Когда до паруса было где-то пять сотен длин «змеи», дозорщик с «Лося» сказал определенно, что он «пестрый, как сорока». И описал форму, и даже заметил, что видимость сейчас такая, что можно и о размерах судить, почти не боясь ошибиться.
— Малявка какая-то, — сказал он.
А чтобы в море так хорошо было видно, нечасто бывает, во всяком случае здесь.
Южнее, там, где дует вечный ветер-ровняк, это ничего не значило бы. В здешних водах — оно уже значит. Потому что говорит о погоде на ближайшие два дня.
Как всякий кормщик, Коги, сын Аяти, первым делом подумал о ней и уже потом — о корабле, с которым они сходились.
— Дарда, — сказал он. На этот раз ему никто не возразил.
Однако куда же это она идет? Если на Иллон, то кто же забирает так далеко к северу, идя на Иллон? К Кайнумам? Что почтовику такого пошиба может понадобиться на Кайнумах, забытых всеми богами? И к тому же, идя к Кайнумам с юга, обыкновенно здешние люди предпочтут пробираться вдоль берега, покуда это возможно, и лишь потом свернуть в море, так чтоб быть на неохраняемом пространстве возможно меньшее время. А дальше, за Кайнумами, — одно только глубокое пустое море до самого острова Гийт-Кун.
Если дарда идет к Морскому Коньку (так звали Гийт-Кун за очертания щедрые на прозвища северяне), тогда тоже может остановиться в Кайнумах по дороге, и такой дарде, конечно, обидно тащиться вдоль берега, где нужно все время вилять между скалами и островками, где нельзя и опасно торопиться и где вся ее знаменитая скорость ни к чему. Корабельщики могли решить, что им с их кораблем никакие преследователи не страшны.
Дарда. Тогда понятно, почему она уже почти впереди, а не «вперед-и-влево».
«Можете поворачивать», — услышала Рият.
Выйдя из шатра на корме галеры, она не без удивления поглядела на двух копьеносцев, замерших по обе стороны от полога. Кэммон Великий, какая помпа. «Сама кустодитор у меня на корабле». Здешний протектор, бедняга, чересчур мнительно относится к своему положению.
— Протектора ко мне, — приказала она.
Капитан головной галеры, поскольку кустодитор выставила его из его собственного шатра, вынужден был подыскивать сегодня себе на палубе более-менее благовидные занятия. Сейчас он восседал на стуле над люком на гребной палубе, наблюдая за тем, как гребцам раздают вино и по паре сухарей. Гребцы первого класса (которые получают не только порции куда жирней, но и надежду, что при гибели корабля их все-таки спасут, — хорошо обученные гребцы стоят дорого) толпились у него под ногами вокруг провиантора. Кроме вина, провиантор раздавал им сейчас еще и по куску мяса, гребцы второго и третьего класса ожидали у себя на скамьях, пока и им принесут порции. Похоже, пока все было мирно. Вино — такая уж вещь!
— Госпожа зовет вас, — сказали капитану.
Рият упустила небольшое происшествие на «Бирглит» за время этого разговора, впрочем вполне неважное, поскольку касалось всего лишь эшвена. Дело в том, что — как всегда бывает, когда до встречи с добычей еще далеко, — люди, место которым на носу корабля, в доспехи облачаться не спешили. Вся эта груда кожи и металла, уже вынутая из сундуков, из-под пайолов, сложена была пока впереди мачты. А на борту Гэвиновой «змеи» была до сих пор одна из женщин с Певкины; она теперь была очень тихая и незаметная, с тех пор как прекратила реветь, и почти уже перестала вздрагивать при виде мужчин, проходящих рядом. И вот из-за нее-то доверенный раб бани Вилийаса и оказался в неправильном месте в неправильное время.
